Чтение онлайн

Ну, я услышал эти слова и сильно ободрился. И даже, знаете, обрадовался: как хорошо, думаю, что я могу. Действительно счастье!

Поехали вдвоем. Впереди белая стена. Ну, совершенно ни черта не видать. Остановишься, потопаешь, под валенком вроде твердо — значит, все правильно. Ищешь еще бровку, оставленную у дороги снегоочистителем. Потом что-то стал трактор вязнуть, садиться по самую кабину. Опять едем по предчувствию, как говорится. Так полночи мы ехали неизвестно куда. Вдруг трактор как ухнет, словно в яму. Я сразу муфту выбил — и на тормоза. Трактор еще немножко прополз и встал над самой ледяной кромкой.

Река Ишим. Теперь уже ясно, как ехать. Дело за малым: выбраться надо. По льду не прорвешься. У нас одного такого, который прорывался, уже похоронили. Надо выползти на берег своими силами. Дожидаться помощи было нельзя. То есть, вообще-то говоря, можно: еда была, шубы теплые, ватные штаны, валенки. Но не имеем права: совхоз же от нас зависит. В общем, я первый раз в жизни почувствовал свою власть и от нее был как пьяный До сих пор мне помогали, помогали, а я никому. А тут пришел мой случай!

Разобьюсь, думаю, в лепешку, а сделаю. То есть, думаю, если разобьюсь, то именно не сделаю. Надо мне не разбиться.

Заместитель директора влез в кабину.

«Давай, — говорит, — вместе, так мне спокойнее».

Но я ему велел сойти.

«Не включу, пока не сойдете».

Даю заднюю скорость. Нет! Гусеницы буксуют, и мой «С-30» медленно и страшно сползает вниз. Еще одна такая проба, и вполне можно загреметь.

Но делать нечего. Опять дал третью заднюю скорость. Трактор немного подался вверх и опять сполз. И вот так раз двадцать повторяли маневр. У меня уже в висках молоточки бьют, снял по глупости шапку, голова совершенно мокрая, как из бани. Посидел, подышал. Еще раз рванул и чувствую: выкарабкался.

Вылез из кабины, вижу, пурга почти совсем стихла. Руки у меня дрожат. Только с третьей спички закурил и тому дал огонька.

«Порядок?» — спрашивает.

«Порядок», — отвечаю.

А тот говорит:

«Вот. Парень ты вроде подходящий».

Больше мы не плутали. В середине дня доехали до Есиля. Настроение прекрасное. Вполне понятно. Прицеп наш уже две недели стоял во дворе базы — грузи и поезжай. Но тут выясняется, что в рыжеусовых бумагах что-то недооформлено, и продуктов нам не дают.

«Тут, — говорят, — замешаны большие суммы, нельзя, не по форме. Если б по форме, мы б с дорогой душой, мы ж тоже целинники, понимаем и чувствуем».

До конца рабочего дня всего полтора часа оставалось. Ну, туда-сюда, к властям, чуть глотки им не порвали, но взяли-таки продукты. И сразу в обратный путь, и все сначала. Но, конечно, уже легче было. И дорогу мы не теряли, и пурги не было. Привезли к утру все, что положено, и завалились спать, как подстреленные. Вот он весь, целинный эпизод.

Во время той поездки Микола застудил голову. Очень болела голова, прямо раскалывалась. Фельдшер дал пирамидон — не помогло. Микола стал хуже видеть: все предметы, даже ближние, утратили четкость. Врач в Есиле сказал: «Немедленно переменить климат» — и написал бумажку.

Все-таки он кое-что на целине успел сделать: два совхоза строил, возил людям дрова, стройматериалы и продукты. Выходит, не зря тут жил. Все-таки не так обидно.

Вернулся в Мироновку. Стал работать на экскаваторе. Потом не смог. Ослеп, видел только светлые пятна, когда глядел на лампочку или на окно. Мать совсем растерялась от горя, весь день сидит плачет. И он, честно говоря, все проклял: и целину, и буран, и себя, и Козлова, что нашел мать для таких мучений.

Но некоторым людям в Мироновке было не все равно и даже важно, как там Илик. Девчата, которых он едва помнил по старому, доцелинному времени, приходили к нему по очереди читать вслух книжки. И каждая — даже смешно — осведомлялась: «Как закалялась сталь» Островского читал?» Они все считали, что именно это должно помочь. Но, честно говоря, не очень помогало... «Жизнь дается человеку только один раз» — и т. д.

Но черно было у Миколы на душе.

Когда он вечером сидел на лавочке перед домом, непременно кто-нибудь подсаживался, а он всех гнал от себя, утешителей. И вот однажды комсорг ГРЭС, которого он считал пустозвоном, пришел к нему и сказал:

— Я наводил справки. В области есть специалист, доктор Робинзон. Надо тебе ехать. Мы тебя сами отвезем.

Специалист ничего не обещал. Но сказал:

— Будем надеяться.

Миколе долгие месяцы делали уколы, еще что-то он принимал вовнутрь. Зрение стало улучшаться. Прописали ему очки, через полгода — другие, послабее. Теперь вот — эти носит — минус шесть с половиной. Уже ничего.

Вместе с Козловым и другими мироновскими переехал на новую ГРЭС. Опять настроение было приподнятое: ничего нет, начинай все на голом месте...

Ну, работал он, в общем, нормально, больших перевыполнений не показывал, особых талантов не проявлял. Но одно дело ему, безусловно, зачтется.

Пришли на ГРЭС детдомовские, большая компания. Ребята — оторви да брось! В первый день мастера матом стегнули, потом из кладовой ватники сперли...

Наконец будят Миколу среди ночи, говорят, пьяные хлопцы в женское общежитие лезут. А девчата в одних рубашках. Паника, визг.

Прибежал в общежитие, там уже комсомольский патруль, не знает, что делать. Славка Долгушин со зверским лицом бегает по коридору и размахивает финкой: «Не подходи!» Знакомая картина.

Микола, конечно, прыгнул на Славку — очки очками, а прошлая квалификация осталась, — заломил руки, забрал нож. Остальные сбежали.

— Пойдем, — сказал Славке.

— В милицию?

— Нет, ко мне. Я тебе устрою художественную часть.

До двух часов просидели. Все беседовали. Наверное, Микола с точки зрения педагогики действовал неправильно. Он попросту сказал этому Славке:

— Разве ты блатной? Ты сявка! Вот я действительно был блатной и то пришел к убеждению...

И объяснил, к какому он пришел убеждению.