Чтение онлайн

— Да, я тут так тебе и не рассказала, чем моя попытка закончилась. Я всё же задала вопрос с четырехкратным обусловливанием!

Вопросы с многократным обусловливанием при прямом чувствовании считались более надёжными. Чем больше граничных условий было вплетено в вопрос, тем вернее был ответ. Сложность заключалась в том, чтобы удержать подобный вопрос в сознании при прямом чувствовании. Одно дело — изложить его на бумаге или произнести вслух, и совсем другое — задать вопрос во время того особого состояния, которое возникало при прямом чувствовании. Последнее требовало невероятной концентрации сознания. Сам Ермолай выше трехкратного обусловливания не поднимался.

— Так вот, сквозная "шахта" из расщепа в Алатау-три возможна, и Камет от этого совершенно не пострадает, но вот мы четверо Камет видеть перестанем. Для нас его не будет, мы не сможем туда попасть. Я, получив ответ, сразу вспомнила, что из Зрачка Истины мне тоже не все миры были доступны…

— И здесь полная индивидуализация, — растерянно сказал Харламов. — Это уже даже для компьютерной игры слишком.

— Лёшка бы сказал, что это квест, а там каждый персонаж по ходу действий свой набор возможностей получает. Ну, иногда за достижения чем-то платить приходится…

Да, Константинов сказал бы именно это, и возражений против такой версии не находилось. Честно говоря, их и не хотелось искать. Даже хорошо, что беседа с психиатром состоялась до последних событий. Теперь Ермолай сам себе казался куда большим параноиком, чем пару дней назад.

Странное это чувство — понимать, что ты спишь, и при этом во сне действовать, совершенно об этом не задумываясь. Он шагал по обсаженной березками, усыпанной мелкой красной крошкой аллее. Как обычно, во сне он не воспринимал своего тела, только знал, что оно есть и думать о нём незачем. Аллея закончилась у двухэтажного дома казённого вида. У входа висела вывеска, но на неё Харламов даже не взглянул. Кафельный пол, скамейки вдоль уходящего в обе стороны коридора, лестница наверх… Он поднялся. Здание жило своей жизнью — слышались голоса, шум шагов, жужжали работающие приборы. Навстречу никто не попадался. Коридор, пол которого покрывал бледно-зелёный ковёр, поворачивал. Сердце Ермолая забилось. Внезапно появилась уверенность, что сейчас он постигнет величайшую тайну, более великую, чем смысл всей его предыдущей жизни. На чём эта уверенность основывалась, сказать было невозможно, но во сне он совершенно не видел в том противоречия.

За углом оказался небольшой тамбур, из которого белые безликие двери вели налево и направо. Уверенно повернув налево, он тихо открыл незапертую дверь. Вначале ему бросилась в глаза сидящая на стуле женщина в белом халате, смотрящая на кровать у стены. Уже испытывая чувство узнавания, он посмотрел туда. На кровати лежал обрубок человека: прикрытое простынёй туловище без ног, правой руки нет, левая, к которой подходила трубка капельницы, без кисти. К обритой голове человека крепились провода, пучком уходящие в укреплённую на стене коробку, обвешанную со всех сторон экранами.

Ермолай вернул взор назад, к смутно знакомой женщине. Та как раз подняла голову, чтобы взглянуть на экран. Он узнал Олю, во сне не удивляясь её внезапно изменившемуся виду: это была Ольга Аникутина, постаревшая на добрый десяток лет. Вокруг глаз собрались морщины, лицо и вся фигура округлились. Эта новая Ольга внимательно смотрела на экран, Харламов перевёл взгляд на него — и в ужасе проснулся…

Ольга лежала рядом с ним, и тихо плакала. Она не дала ему никаких объяснений, и сам он ничего не смог понять. Связывающее их чувствование сейчас передавало только эмоции. Жена испытала какое-то яркое переживание, но к его собственному сну оно прямого отношения не имело. Кое-как он смог успокоить супругу, задвинув яркие впечатления сна в дальний угол сознания. А потом долго не мог заснуть, и, чтобы успокоиться, попробовал воспользоваться прямым чувствованием. У него ничего не вышло, но расстраиваться по этому поводу он не стал, вдруг показалось неважным.

Уже ближе к утру он вдруг вспомнил необычные сны, снившиеся ему ещё в школьные годы. Как раз с появлением Ольги в его доме они прекратились. Он уже плохо помнил те города, посёлки, но вот ощущения от тех снов весьма напоминали сон сегодняшний.

До возвращения Куткова они успели вместе погрузиться в Гволн. Супруга, сколько ни порхала в Песочнице, магического поля не генерировала, чему не удивилась. Гволн всё же был не её миром. А Харламов запустил астральный глаз в Материнский Мир, сразу начав с того места, на котором остановился прошлый раз, и быстро добрался до шоссе. Движение здесь было редким, но возле асфальта он испытал необъяснимую тревогу. Проводить астральный глаз над шоссе ему страшно не хотелось, и он направил его вдоль обочины.

— Твой страх не случаен, — решила супруга, когда он об этом рассказал. — Что-то здесь есть важное, какое-то ограничение. Преодолеешь его — и твоя жизнь изменится.

Ермолай кивнул. Он не решился рассказать ей про свой сон. Да и сама Ольга весь день держалась отстранённо, так что говорили они только о текущих делах. А потом он уговорил супругу погрузиться в Камет — там светило садилось и уже настали холода, но ему требовалось всего пятнадцать секунд.

— Ну, что ты выяснил? — поинтересовалась супруга, покладисто согласившаяся приплясывать вместе с ним на ледяном песке, едва они возвратились.

— Что у меня нет отныне прямого чувствования. Ни в расщепе, ни в Камете. И тебя я чувствую не так, как раньше, только эмоции. Мысленная связь сохранилась, но ведь это совсем не то, что было раньше…

Дочь шамана только головой покачала и решила, что изменения произошли после того, как муж смог запустить астральный глаз в Материнский Мир. Алексей — с ним Ермолай встретился на утренней пробежке вокруг школы — полностью с ней согласился.

— Ты поговори с Лёней. Он навострился задавать неожиданные вопросы. Помнишь, ты говорил, что прямое чувствование не считает Материнский Мир таким же, как все остальные, отчего и все наши вопросы, на этом допущении основанные, оказываются некорректными и остаются без ответа? Так вот, он сумел задать несколько корректных вопросов…

Это значило, что Кутков лучше понимал сущность Материнского Мира. То, что зять с ним не поделился своими открытиями, Ермолаю казалось естественным. Он даже допускал, что Материнский Мир для Куткова — совсем не то, что для него. Возможно, что каждый из них играл в свою игру, пусть она и была для них в чём-то общей. Ольга, получалось в такой схеме, была просто женой Харламова, она вообще своих целей не имела, не была, возможно, даже персонажем Большой Игры.

— А ты, Лёха, чего хочешь добиться? — мастер остановился на вершине сопки, куда они с разбега взобрались, почти не снижая скорости.

— Да я уже всего добился, чего только мог. Сам посуди — я фактически состою оруженосцем при трёх воинах Блеклой Радуги. Вы меня даже в мир второго уровня с собой брали. Будет, о чём вспоминать на старости лет.

— Какие ещё воины Блеклой Радуги? — изумлённо воззрился на друга Ермолай.

— Ты. Ольга. Лёня, — загнул пальцы Константинов, и для надёжности их ещё раз пересчитал. — Трое, точно. Вы теперь состоите в их братстве. Они друг друга братьями считают. То, что вы сделали, спасая Ингу, как раз и есть деяние, достойное воинов Блеклой Радуги. Титулов и повязок тебе никто за это не даст, но в памяти народной ты уже остался.