Чтение онлайн

Она любит Ральфа, а Ральф любит ее. Они могли бы быть вместе. Могли бы просто взяться за руки, шагнуть навстречу рассвету, жить долго и счастливо. Они могли бы любить друг друга.

Джемм подняла на него глаза в тот миг, когда Ральф отвернулся, тщетно пытаясь привлечь внимание официанта. Она смотрела на темные завитки волос чуть выше ворота свитера — ей так всегда хотелось их пригладить… на тоскливо поникшие плечи. Гнев еще вовсю клокотал в крови, а она готова была развернуть его к себе, обнять и зацеловать до смерти.

«Я люблю тебя, Ральф. Я хочу тебя. И я тебя ни разу даже не поцеловала…»

Нельзя тебе его любить. Нельзя. Что будет со Смитом?

Шлюзы захлопнулись.

Ральф, обернувшись, встретил ее взгляд.

— Джемм…

— Нет! — отрезала она.

— Пожалуйста… — Нет!

В тяжком молчании вышли из ресторана, поймали такси. Атмосфера в салоне с каждой секундой все больше каменела — как жидкий бетон на морозе.

Тем страшным вечером Карл направился прямиком к Тому с Дебби и принялся названивать ей каждые десять минут, с отвращением слушая собственный голос на автоответчике, бубнивший, что дома его нет, но можно оставить сообщение после гудка. Проклятье. А то он сам не знает, что его нет дома!

На следующий день он оборвал телефон у матери Шиобан, набирая номер каждые полчаса, пока миссис Макнамара не рявкнула, что Шиобан не желает его слышать и что она вызовет полицию. Дальнейшие события Карл помнил плохо — все тонуло в бездонной черной пьяной дыре. К середине понедельника он как-то умудрился дотащиться до работы.

Вот тогда-то все и произошло.

Ничего подобного он не намечал. «Час пик» значился последним в списке мыслей, терзавших его последние семьдесят два часа. Но он диджей. А диджеям бюллетени не положены. До студии Карл добрался на автопилоте, тормозившем за него на перекрестках и вместо него давившем на газ.

— Что с тобой, старик? — вскинулся Джон, продюсер «Часа пик», когда Карл ввалился в студию. — Ты в порядке?

— Да-да… Да.

Все казалось чужим. «Радио Лондона»? Разве он здесь бывал? Джон? Кто это?

Вместе с Джоном пробежались по списку музыкальных композиций на сегодня. Ирония судьбы, тупо отметил Карл. Ирония судьбы в том, что тебе, диджею, доверено выбирать песни для разбитых лондонских сердец. Сколько раз, интересно, ты ставил «Солнце больше не взойдет» и сколько горемык, тоскующих в пустых квартирах, рыдали, ткнув кнопку радио, от безысходности песни и с головой тонули в горечи своей потери? С бездумной жестокостью счастливого человека ты сыпал соль на кровоточащие раны. Что ж, теперь твоя очередь.

Но у него есть преимущество: он вправе заменить любую песню. Захочет — поставит «Спайс Герлз» или «Я все еще жив»… и удержит боль в рамках. Изобразит из себя Всевышнего.

Только не станет он этого делать. Пройдется по готовому списку и сам будет сражаться с черной тоской. Роль Всевышнего не для него.

— Ты точно в порядке? — повторил Джон.

— Да, да.

Почему он ничего не чувствует? Ничего не чувствует. Он выжат, выжжен, пуст. Слез нет. Нет сил ни находиться здесь, ни бежать отсюда. Все происходит помимо него: слова складываются сами по себе, руки перебирают листки, тянутся за чашкой с кофе, ноги по собственной воле меряют шагами студию. Но при чем тут он? Интересно, а губы сложатся в улыбку по заказу?

Пункт первый. Отис Реддинг, «Мистер Несчастье». До боли знакомая песня. Он записал ее на кассету для Шиобан в самом начале знакомства. Кто из нас не помнит наивную юность, когда, не имея ни машины, ни работы, ни собственной квартиры, ни громкого имени, мы записывали друг для друга музыку и песни кричали: «Вот он я, вот все, что люблю, и хочу, чтобы и вы об этом знали и любили!» Карл тоже создавал для Шиобан коллекцию музыки, часами рылся в своей фонотеке, выискивая песни самые-самые; сутками не отходил от магнитофона, переписывая их на бобины, которые теперь выглядят древними монстрами. А потом гордо вручал эти бобины Шиобан, веря, что она полюбит его музыку так же, как и он. И она приходила в восторг, и он любил ее за это еще сильнее…

Выпуск новостей, прогноз погоды, сводка происшествий…

Все!

Карл впал в ступор. Он должен что-то говорить? А что? Какие слова он обычно произносит в микрофон? Откуда ему знать, если он не помнит ни какой сегодня день, ни какой месяц. Часы в студии оттикивали секунды. Пять… четыре… три… две… одна. Во рту пересохло. Голос пропал. Внутреннее «я» исчезло. Человек по имени Карл Каспаров перестал существовать. Прозвучала заставка «Часа пик». Секундная пауза, помноженная на десятитысячную аудиторию, казалась вечностью. Джон выпучил глаза, ассистентка протянула руку к микрофону… Карл заставил себя открыть рот.

— Добрый день, вы слушаете «Радио Лондона», лучшее радио столицы, и у микрофона, как всегда, я, Карл Каспаров. На часах пятнадцать тридцать, а значит, настало время для «Часа пик»! По слухам, до Рождества осталось каких-нибудь три дня, и я предлагаю песню для таких же разгильдяев, как ваш покорный слуга, который до сих пор не подумал о подарках. Итак, «Мистер Несчастье»…

Сорвав наушники, Карл обвел студию взглядом. Откуда что взялось? За миг до эфира он понятия не имел, о чем будет говорить. Довольный Джон поднял два больших пальца. Молодчина, Карл. Сразу видно — профессионал. Все пройдет нормально.

Все и шло нормально. По меньшей мере четверть следующего часа Карл был на высоте. Без проблем справлялся со связками, легко проскочил «РЭМ» и «Святых отцов с улицы маньяков». «Армия Оливера» — мелочь; «Признание» в исполнении Ареты — раз плюнуть; «Стене чудес» тем более не удалось пробить брешь в его профессиональной броне. Карл беззлобно пикировался в эфире с Джоном, пил кофе, улыбался и даже рассмеялся пару раз. Он делал свою работу. Он вел программу. Он приходил в норму.

А потом… Он не был готов… эта песня не слишком ему нравилась, не напоминала ни о Ши-обан, ни об их юности… «Самое горькое лекарство» в исполнении группы «Джэм».