Чтение онлайн

Простая добрая баба с претенциозным именем Виталина работала поварихой в столовой и имела в Кошелково свой собственный дом. Ходила мужской походкой – притом была милой и ласковой, особенно с возлюбленным Степаном.

Виталина осталось юной вдовой в двадцать два года – война выбивала мужское народонаселение того поколения еще с большею силою, чем лагеря. Детей завести она не успела. Урывала после войны по кусочку женского счастья то с командированным женатым офицером, то с колченогим военруком, который еще и с инспекторшей районо сожительствовал. А тут свалился на нее Нетребин – холостой, итээровец, хоть в годах и ранее судимый, зато порядочный. Понятно, что держалась за него Виталина хватко, обеими своими цепкими, но ласковыми ручками. Она бы и детишек Степе нарожала гроздь, на радость и чтобы мужика покрепче к себе привязать – да не давал им бог детишек.

Поэтому и не могла она ничего противопоставить, когда Нетребин говорил ей, едва ли не каждую субботу, придя с комбината: «Завтра я еду в Москву, к сыну». У Виталины сердце леденело, да и по хозяйству мужик по воскресеньям нужен – а что против скажешь? Ведь всякий раз у Степана находился свой особенный резон: то он обещал Юрочку в Политехнический музей сводить, то на открывшуюся ВСХВ [6] , то требовалось с ним срочно химией (или физикой) позаниматься, подтянуть.

В собственных воспоминаниях о юности, да и по отзывам коллег, подростки в мыслях Нетребина представали ершистыми, обидчивыми, несговорчивыми, непослушными. Однако Юра в отличие от фантазий и представлений все время был ровен, спокоен, выдержан, рассудителен. Отличался не по-детски зрелым умом. Потому Нетребин общением с сыном наслаждался. Степану с ним было интересно, как ни с кем из сослуживцев и коллег. Ни жена, ни товарищи по работе не понимали его, как собственный, пусть и живущий в стороне, сын. С ним Нетребин готов был обсуждать самые серьезные житейские и даже политические или научные вопросы. Он мог попросить у мальчика совета и спрашивал и, что самое удивительное, советам в дальнейшем следовал. И задним числом убеждался, что рекомендации младшего по возрасту оказывались очень к месту и точны.

Впрочем, юный тоже часто у немолодого консультировался – в основном по вопросам мироустройства. И о девочках, девушках, женщинах. И о взаимоотношениях с друзьями. И о том, кем стать и как строить свою будущую жизнь и карьеру.

Практически на равных оказывались Нетребины старший и молодой в финансовых вопросах. Судя по всему, в новой семье Юрия ни малейшей нужды в деньгах не знали. Порой на культпоход юноше выделялось денег едва ли не больше, чем ассигновал на них отец.

Ни Елена, ни «дядя Викентий» общению мальчика с отцом не препятствовали. Неизвестно, что творилось в их душах, когда они отправляли Юрочку на еженедельные свидания с родным папашей. Может, так же, как Виталина, ревновали. А может, вздыхали с облегчением, оставаясь тет-а-тет в четырехкомнатной квартире, в которой имелись все удобства и даже телевизор. Так или иначе, практически каждое воскресенье начиналось у Юры Нетребина одинаково: ранней электричкой из Кошелково в столицу прибывал отец и звонил, из привокзального автомата в их квартиру, где наличествовал (большая редкость в те времена) домашний телефон. Исключением для каждонедельных поездок становились лишь обязательные для всех воскресники и совсем уж горячечные дни в конце года, когда комбинату требовалось выдать на-гора план.

Без особого напряжения для всех членов своей семьи, включая Степана, Юрий в пятьдесят восьмом поступил в институт. Средняя школа в те времена была совсем несредней. После курса десятилетки безо всяких репетиторов поступали хоть на физфак, хоть на филологический. Тогда в большой моде были физики: взлетали первые спутники, ракеты и разгадывались тайны атомного ядра – однако Нетребин-младший выбрал химию, подобно матери и родному отцу. В присущем ему легком стиле сдал экзамены на химфак МГУ. Помимо дополнительной зарубки гордости на общении Степана с Юрием это не сказалось. Они по-прежнему встречались едва ли не каждое воскресенье. Разве что стали вычитаться летние каникулы, когда юный Нетребин выезжал то на целину, то на подработку.

Своей работой, равно как и женой, Нетребин-старший запретил себе совсем уж увлекаться – опять-таки, чтобы снова не разочаровываться. В его жизни дважды случалось, когда он падал в работу с головой: в Ленинграде перед арестом и во владиславльской шарашке. И оба раза его самым грубым образом из любимого дела вырывали. Теперь он не давал себе влюбиться в ту работу, что делал на химкомбинате.

Правда, когда он только приехал в Кошелково, попытался подбить Женского продолжить эксперименты с несостоявшимся «исталом» – однако тот коротко сказал: «Забудь». Потом, когда они сошлись короче, старший приятель рассказал Степану: тогда, в сорок девятом, начальник шарашки Орлов поведал ему, что запрет на дальнейшие эксперименты со стимуляторами шел с самого верха – так же, как в самой высокой инстанции запрещали в те годы генетику, кибернетику, социологию, педологию.

И все-таки для Степы не любить свое дело оказалось трудней, чем не любить женщину. Когда с культом личности, то есть с мертвым Сталиным, начали сводить счеты по любому поводу, Нетребин снова предложил все тому же Женскому пробить былую тему, возобновить работу, в исправление ошибок тяжкого прошлого. Начальник наконец внял – написал записку и подал ее наверх. Бумага долго странствовала по коридорам власти, но в конце ответ оказался отрицательным.

В своей привычке обсуждать все, и даже сокровенное, с сыном Степан рассказал о бывшей своей теме и ему. Да, некогда, в шарашке, исследования стимуляторов шли под грифом «строго секретно». Но с тех пор как тематику закрыли, минуло почти десять лет, и Нетребин-старший полагал, что большой беды не будет, если он приоткроет перед мальчиком завесу тайны, упредив, что болтать об этом ни с кем не следует. Юрочка слушал об опытах во Владиславле завороженно. Во многом именно желание походить на отца и продолжить его дело подвигло, кстати говоря, сына поступать на химфак.

Однако первые каникулярные турпоходы – с друзьями по родной сторонке – заставили Юрия думать, что он совершил ошибку. Он с таким рвением собирался, готовился к путешествиям и с такой самозабвенной радостью в них участвовал, что вдруг решил, что, пожалуй, выбрал себе неправильную профессию. Ему бы стать геологом или географом. Проводить времена в странствиях по Союзу (о загранице в ту пору даже не мечтали) – вот его предназначение.

Юра поделился с мамой, отцом, дядей Викентием. Все трое самых близких взрослых оказались демократами. Все трое, не сговариваясь, сказали: как ты решишь – так и будет. Хочешь сменить профессию – пожалуйста. Бросай химию, готовься, поступай хоть на геологоразведку, хоть на географию. Дружный хор взрослых, давших Юре карт-бланш действовать как он захочет, заставил его задуматься. Все-таки он отучился химии четыре года. У него на факультете появились друзья, преподаватели его любят, он имеет уже перспективы. А на геофаке придется все начинать сначала. Юра помыслил-помыслил, а потом решил все оставить как есть.

К тому же отец в шестьдесят втором году вдруг, вдохновленный то ли выносом Иосифа Виссарионовича из Мавзолея, то ли полетами в космос и испытанием супербомбы, предложил Юрию, под большим секретом, все-таки начать совместно работать над стимулятором, запрещенным тринадцать лет назад. К тому времени Женский уже умер, а Степан стал заведующим лабораторией Кошелковского химкомбината с окладом сто двадцать рублей (новыми) [7] . У него появилась возможность, пользуясь сэкономленными или выписанными специально препаратами, проводить по вечерам, ночам, в свободные минуты эксперименты по синтезированию новых веществ.

Предприятие было опасным. Любая внезапная проверка – и Степан бы лишился работы или даже скорее попал под уголовную статью. А проверить его мог кто угодно: руководители комбината, партийное, профсоюзное начальство, главк и министерство, народный контроль и контроль партийный, а также горком, райсовет, не говоря уж о МВД, КГБ и их представителях на местах. Однако, рассудил Степан (и оказался в итоге прав), к сорок пятой годовщине советской власти и к XXII съезду партии оказалось, что они (власть и партия) столь часто и столь больно били по рукам советскому народу, отбивая у него охоту к любой инициативе, что никто уже и представить не мог, что простой человек, битый и ломаный системой, решит подпольно (!), втайне от всех (!) производить некие не согласованные с начальством и несанкционированные опыты.