«Вспомни!»
Шрифт:
Но Павел перебил его, остановив жестом.
— Вязовье… Вязовье… — повторял он с каждым разом все увереннее и вдруг воскликнул: — Конечно, нашу деревню звали Вязовье, как же я мог забыть! Вязовье, а не Вазово.
— Возможно, — пробормотал Морис, не сводя с него глаз. — Может, и вправду вы тогда ошиблись? Вязовье — трудное название для иностранца…
— Какой же я иностранец? — неожиданно с обидой ответил Павел. — Я же русский, только язык немножко забыл.
8
Вязовье оказалось маленькой, но удивительно уютной деревушкой в сосновом лесу, на берегу тихой и неширокой речки с темной водой. Все дома в ней были новыми, ладными.
— Это мы уже после войны отстроились, а то все немец спалил, — рассказывал нам председатель местного колхоза, в очках, в темном костюме и белоснежной рубашке с красивым галстуком, больше походивший на профессора, чем Морис.
В первый момент Павел растерялся.
— Нет, это опять не та деревня. Я ошибся, — сказал он. — Речка похожа, а селение не узнаю.
Он шел вместе с нами по улице, в окружении большой толпы любопытных, собравшихся, по-моему, даже из других деревень, и покачивал головой.
— Опять «уже видел»? — недовольно пробормотал Морис.
Но Павел вдруг остановился возле одного дома и начал озираться вокруг.
— Тут была школа? — спросил он.
Председатель пожал плечами, но какой-то пожилой колхозник из толпы громко сказал:
— Точно! Была у нас до войны маленькая школа. Просто изба. Она как раз тут стояла, растащили на дрова в войну. А теперь у нас школа за околицей, новая, каменная. А старая здесь была, это точно!
Его поддержало еще несколько голосов.
Мы со всей толпой двинулись дальше, и теперь Павел с каждым шагом начал узнавать родное селение!
Все ускоряя шаги, он свернул в переулок, вышел на берег реки, где плотники, сверкая на солнце топорами, строили новый мост, и, остановившись перед зарослями крапивы и бурьяна, дрогнувшим голосом сказал:
— Здесь был наш дом.
Толпа притихла. Потом раздался звонкий женский голос:
— Так это Ольги Петровой сыпок, они здесь жили.
— Правильно!
— Точно! — зашумели вокруг.
Какой-то высокий человек с густой седеющей бородой и с черной повязкой, закрывающей левый глаз, протиснулся сквозь толпу и вдруг крепко, по-медвежьи обнял растерянного Павла.
— Здравствуй, племянничек! — прогудел бородач басом. — Узнаешь? Я ж твой родный дядя. Дядя Федя. Родный брат твоей матери, Ольги-покойницы…
— Она умерла? — спросил Павел.
— Умерла, в пятьдесят втором умерла. Хату спалили немцы, муж погиб, оба сына пропали — тосковала она шибко. Жила у меня вместе с Наташкой. Сестренку-то помнишь?
Павел совершенно растерялся от обрушившихся на него лавиной новостей и воспоминаний. Он стоял бледный, пошатываясь, вот-вот в обморок упадет.
Мы отвели его в дом дяди, Федора Васильевича Петрова, и тут узнали все печальные подробности о судьбе его родных.
В годы войны в этих местах был настоящий партизанский край. В глубоком тылу немецких войск существовали партизанские комендатуры, работали школы, библиотеки, колхозники спокойно выращивали хлеб и кормили партизан, ничего не давая немцам. Оккупанты ничего не могли с этим поделать, хотя и затевали против партизан несколько больших карательных экспедиций.
Отец Павла — Николай Семенович Петров, работавший до войны лесным объездчиком, возглавлял один из самых боевых партизанских отрядов.
— Всю войну действовали успешно, никак враг их обнаружить не мог. А вот как фронт подошел, уже артиллерию нашу стало слышно, тут и случилась беда, — рассказывал Федор Васильевич. — Видно, самоуспокоились на радости, что победа уже близка.
Чтобы укрепить свои тылы, немцы как раз в это время решили провести сокрушающую карательную экспедицию.
Каким-то образом им удалось найти в лесу и окружить базу партизан. Запасы оттуда уже вывезли, там в это время находилась лишь небольшая часть отряда, всего семеро партизан.
Все они погибли в неравном бою вместе со своим командиром.
Стоя у печки и подперши подбородок рукой, пригорюнившись, слушала рассказ Федора Васильевича его дочка Елена. В дверь и в окна, не решаясь зайти, заглядывали любопытные ребятишки.
— Ты ведь тогда с ними в лесу был, на базе, — сказал Федор Васильевич, поворачиваясь к Павлу. — Ты и твоя сестренка, Наташенька.
— Как так?
— А вы понесли отцу какую-то записку, из штаба прислали. Вот мать вас и отправила в лес. Вы частенько туда ходили, будто бы по ягоды аль по грибы. Или, дескать, корову ищете, чтобы немцы не придрались. Так что все на деревне были уверены, что и вас с Наташей тогда убили душегубы. Мать несколько дней по лесу бродила, все вас искала…
Помолчав, он добавил, опустив седую голову:
— Все никак до самой смерти не могла себе простить, что именно в тот день вас в лес послала, на верную погибель. Оттого и зачахла, я так думаю. Ты не помнишь, что там в лесу произошло? Боя не помнишь? — спросил он у Павла.
— Нет. — Павел медленно покачал головой.
— Конечно, мал еще был. Да и сколько лет прошло, тоже понимать надо.
— А сестра моя так и не нашлась?
— Наташа? Нет.
Мы с Морисом молчали, потрясенные горестной историей семьи Петровых. Отец, окруженный в лесу карателями перед самым освобождением родной деревни. Мать, бродящая по лесу и тщетно окликающая пропавших дочку и сына…
— А Борис куда делся, старший брат? — спросил Павел.
— Борис? Он в партизанском отряде был вместе с отцом… Только не угодил он в этот бой, находился в тот день в другом месте. Ну, как наши пришли, партизанский отряд расформировали. А Борис говорит: «Буду, мол, мстить до конца за погибших отца-героя и безвинных братишку с сестренкой» — и ушел дальше с бойцами. Погиб он где-то под Берлином, после победы, кажись, пришла уже похоронная.
Я смотрела сквозь слезы на бледного, погруженного в невеселые мысли Павла, и сердце мое разрывалось от сочувствия и жалости. Вот обрел он родину. Мечтал о богатом наследстве, а нашел пепелище и горе.