Чтение онлайн

– У Хорзы исчезли кое-какие показания из вагонареактора. Он хочет знать, что ты там делаешь?

– Очень хочу, черт бы его драл, – раздался издалека голос Хорзы.

– Мне пришлось перерезать несколько кабелей. Другого способа проникнуть в реакторную, похоже, нет. Потом я их сращу, если настаиваете.

Коммуникационный канал на секунду отрубился, и в это мгновение Унахе-Клоспу показалось, что он слышит какой-то высокий звук. Но полной уверенности у него не было. Иллюзия, решил он. Канал снова открылся, и послышался голос Йелсон:

– Ладно. Но Хорза требует, чтобы ты предупреждал его, если надумаешь перерезать еще что-нибудь, особенно кабели.

– Хорошо, хорошо! – успокоил их автономник. – А теперь вы меня оставите в покое?

Связь опять отключилась. Автономник задумался на секунду. Ему показалось, что где-то звучит сигнал тревоги, но такой сигнал должен был бы дублироваться на пульте управления, а когда Йелсон с ним разговаривала, он не слышал никаких фоновых звуков – только сделанное вполголоса замечание мутатора. Поэтому никакой тревоги быть не должно.

Он ввел в проход свое режущее поле.

– Какой глаз? – спросил Авигер, остановившийся слишком далеко.

Ветерок поигрывал клочком желтоватых волос у него на лбу. Ксоксарле подумал, что сейчас гуманоид все поймет, но тот не обратил внимания на ветер. Он просто пригладил волосы пятерней и с неуверенным выражением на лице, держа ружье наготове, недоуменно уставился на голову идиранина.

– Вот этот, правый, – сказал Ксоксарле, медленно поворачивая голову.

Авигер снова повернулся и посмотрел в сторону локомотива, потом опять уставился на Ксоксарле.

– Только потом не говори сам знаешь кому.

– Клянусь. Прошу тебя. Это невыносимо.

– Авигер сделал шаг вперед. Все еще слишком далеко.

– Клянешься честью, что не врешь? – сказал Авигер.

– Клянусь честью воина. Незапятнанным именем моей матери-родительницы. Моим кланом и родней. Пусть галактика превратится в прах, если я вру!

– Хорошо, хорошо, – сказал Авигер, поднимая ружье и протягивая его в сторону Ксоксарле. – Я только хотел убедиться. – Он подвел ствол к глазу Ксоксарле. – В каком месте?

– Здесь! – прошипел Ксоксарле, выпростал свободную руку, ухватил ствол ружья и потащил его на себя.

Авигера, все еще державшего ружье, повлекло вперед, и он ударился об идиранина. Из его груди вырвался вздох, и тут ружье обрушилось прикладом на его череп. Ксоксарле, ухватив ружье, наклонил голову в сторону на тот случай, если оно выстрелит, но эта мера оказалась излишней – ружье было выключено.

Ощущая, как усиливается ветерок, Ксоксарле дал потерявшему сознание гуманоиду сползти на пол. Он ухватил ружье зубами и рукой установил его на минимальную мощность, потом отломал гарду спускового крючка, чтобы нажимать на него своим крупным пальцем.

Провода должны легко расплавиться.

Как переплетенные между собой змеи появляются из норы в земле, так пучок кабелей, прорезанный приблизительно на метр, выскользнул из трассы. Унаха-Клосп проник в узкую трубу и пробрался мимо оголенных концов следующего отрезка кабелей.

– Йелсон, я бы все равно не взял тебя с собой, даже если бы решил, что пойду не один. – Хорза улыбнулся ей.

– Почему? – сказала Йелсон, нахмурившись.

– Потому что ты нужна мне на корабле: я должен быть уверен, что Бальведа и наш командир отделения будут вести себя как полагается.

Йелсон прищурилась.

– Надеюсь, больше я тебе ни для чего не нужна, пробурчала она.

Улыбка Хорзы стала еще шире, и он отвернулся, словно хотел сказать что-то еще, но по какой-то причине не мог.

Бальведа села, свесив ноги со слишком высокого сиденья; она задумалась о том, что происходит между мутатором и темной женщиной с кожей, покрытой пушком. Она подумала, что засекла перемену в их отношениях, и эта перемена, казалось, главным образом относилась к поведению Хорзы. Добавился какой-то дополнительный штрих; появилось что-то новое, определяющие реакции Хорзы на Йелсон, но Бальведа никак не могла определить, что именно. Все это было довольно интересно, но ей никак не помогло. У нее были и свои собственные проблемы. Бальведа знала собственные слабости, и одна из них беспокоила ее теперь.

Она и вправду начинала чувствовать себя членом команды. Она смотрела, как Хорза и Йелсон спорят о том, кому сопровождать мутатора, если он решит вернуться в Командную систему после посещения «Турбулентности чистого воздуха», и невольно улыбалась украдкой. Она симпатизировала решительной, твердой женщине – даже если то была симпатия без взаимности, – и она не могла приказать сердцу и возненавидеть Хорзу.

В этом была виновата Культура. Она считала себя слишком цивилизованной и умудренной, чтобы ненавидеть врагов, и вместо этого пыталась понять их вместе с их мотивами, чтобы иметь возможность перехитрить их, а одержав победу, обходиться с ними так, чтобы они снова не стали врагами. Эта идея была неплоха, пока вы не становились слишком близки к противнику, но, проведя вместе с ним некоторое время, вы заражались сочувствием к нему, и это сочувствие обращалось против вас самих. Существовала некая отстраненная, внечеловеческая агрессивность, необходимая, чтобы справиться с подобной бесконтрольной жалостью, и Бальведа чувствовала, что эта агрессивность оставляет ее.

Может быть, она слишком уж чувствовала себя в безопасности. Может, это происходило оттого, что она теперь не усматривала серьезной угрозы. Сражение за Командную систему было выиграно, поиск подходил к концу, напряжение последних дней ослабевало.

Ксоксарле действовал быстро. Тонкий, отрегулированный луч лазера гудел и подергивался, соприкасаясь с каждым проводом, который становился сначала красным, потом желтым, потом белым, а потом – когда Ксоксарле напрягал мускулы – разрывался со щелчком. Старик у ног идиранина пошевелился и застонал.

Ветерок, поначалу слабый, все крепчал. Под поездом гуляла пыль, начиная кружиться вокруг ног Ксоксарле. Он направил лазер на другой пучок проводов. Осталось всего ничего. Он бросил взгляд на локомотив. Ни людей, ни машины по-прежнему не было видно. Он повернул голову в другую сторону, поглядел через плечо в направлении последнего вагона, в пространство между ним и устьем туннеля, сквозь которое теперь прорывался ветер. Он не видел света и все еще не слышал шума. От потока воздуха глазам становилось холодно.