Всегда вместе
Шрифт:
Хромов и Кеша заспешили в школу: на это утро был назначен митинг. Вчера на рудник пришла весть о том, что Финляндия Маннергейма, поверженная Красной Армией, капитулировала и подписала мирный договор.
Когда Хромов и Кеша вошли в зал, они увидели ребят, толпившихся возле географической карты. Трофим Зубарев торопливо орудовал на ней цветными карандашами. Он отчертил красным карандашом жирную ломаную линию. Она прошла севернее Выборга и западнее Ладожского озера в направлении на северо-восток. Красным кружочком обвел Зубарев полуостров Ханко.
Он отодвинул ребят от карты и оценивающим взглядом окинул ее:
— Точность и аккуратность! Глазомер и художественный вкус!
Он вдруг поспешно, будто что-то вспомнив, сунул карандаш в верхний карман пиджака и подбежал к окну.
Ребята уже выстраивались в линейку по всей длине школьного коридора, в два ряда: младшие — в первой линии, старшие — во второй.
Трофим подошел к директору школы:
— Платон Сергеевич!
— Что тебе?
— Значит, на карту я все нанес.
— Хорошо… А почему ты не в строю?
На матовом лице Зубарева лихорадочно горели глаза.
— Я нездоров. Разрешите пойти к врачу.
Кухтенков пытливо взглянул юноше в глаза:
— Иди.
И предоставил слово учителю географии.
Что можно сказать в какие-нибудь десять-пятнадцать минут, когда надо сказать так много!
В таких случаях внутри у Хромова словно все напруживалось, и он чувствовал легкий озноб во всем теле. Мобилизовывались все духовные силы, вся нервная энергия.
И это ощущение, эта внутренняя нервная сосредоточенность, эта страстная убежденность всегда рождали слова — нужные и сильные, взволнованные и волнующие, слова, которые соединяли Ленинград, Балтику, Карельский перешеек с Новыми Ключами широкой дорогой общей жизни и единой цели.
— Разве ты, Кеша Евсюков, — говорил Хромов, — не делал на-днях доклада об истории русского флота? А сколько книг перечитал ты, Тиня Ойкин, чтобы рассказать на историческом кружке о битве на Чудском озере! А Зоя Вихрева разве не показывала мне тетрадь, заполненную сведениями о жизни и творчестве Ломоносова! А ты, Трофим Зубарев, не забыл свой труд, посвященный обороне Петрограда от Юденича…
Хромов поискал в шеренге Зубарева и не нашел.
Учитель говорил о Ленинграде, о победе Красной Армии, о Новых Ключах, о школе…
— Ух ты, припоздал малость!
Дед Боровиков ввалился в зал в своей шапке-ушанке, с бородой, похожей на зимний лес, — он напоминал новогоднего деда Мороза.
— Просил без меня не начинать! — укоризненно оказал дед Кухтенкову.
Тот виновато развел руками и показал на круглые в простенке часы — через пять минут начинался первый урок.
Но дед вдруг скривил лицо, славно выпил уксусу, и почесал указательным пальцем переносицу. Директор, хорошо знавший деда, понял, что тому надо посекретничать.
Он шепнул Хромову, чтобы тот заканчивал митинг, и пошел с Боровиковым в учительскую.
— Ей-богу, Платон Сергеевич, этот парень хочет с верблюжатниками уйти.
— Кто?
— Трофим… Зубарев… у которого мать в Иенде… Сам слышал, как с погонщиками договаривался.
Кухтенков в одной кепке выбежал в коридор. Одновременно прозвучал звонок. Через несколько минут директор вернулся. Он с укоризной сказал деду:
— В классе твой беглец, у Варвары Ивановны на уроке.
Дед вскипел:
— Я, Платон Сергеевич, не сорока. Двадцать лет меня знаешь. А у парня лицо смутное. Свербит у него на душе. Присмотри получше.
Дед вышел, а директор школы остановился на пороге своего кабинета и сказал вслух:
— Да, но почему он на уроке, если отпрашивался к врачу?.. Зайдите, Андрей Аркадьевич, поговорим, — обратился он к входившему в учительскую Хромову.
24. Трофим Зубарев не ходит в школу
Через несколько дней Трофим Зубарев небрежно сказал товарищам-интернатцам:
— Кухня продснабовская меня не устраивает. Перехожу на сухое питание.
И перестал ходить в столовую.
Поля Бирюлина, принимавшая к сердцу каждую мелочь, тут уж не на шутку вышла из себя:
— Ничего не могу понять! Избаловались мальчишки, и всё! Трофиму не нравятся котлеты и шницели, подавай ему поросенка и гусятину. А дружка его Антона вилами из столовой не вытащишь, после всех уходит. Ничего не пойму!
— Одно слово — граф, дворянин, — подхватывал Ваня Гладких, сияя веснушками. — В их усадьбе на Иенде свой повар был.
Но ребята великолепно знали, что мать Трофима Зубарева работала уборщицей в пендинской конторе и что единственный ее сын вырос среди будничных забот о хлебе.
На все расспросы и укоры Зубарев холодно отвечал:
— Меню не устраивает! Однообразие!
Так прошло с неделю-полторы.
Однажды Трофим Зубарев не пришел на уроки.
— Слушай, Кеша! — Зоя в перемену отвела Евсюкова в сторону. — Неладно с Трошей.
Зоя быстро перебирала короткими пальчиками косички, лицо ее раскраснелось. Она долго убеждала в чем-то Кешу, и только звонок прервал их разговор.
На другое утро Кеша пришел в интернат. Зубарев сидел на крыльце, погруженный в учебник истории.
— Ты что, Троша, нездоров?
— Видимо, так, раз вышел свежим воздухом подышать.
Кеша вгляделся в осунувшееся лицо товарища, и что-то защемило у него внутри.
— Троша, помнишь, во время похода мы часто говорили о дружбе…
— Помню, Кеша, спасибо, — ответил Зубарев. — Но ты меня перебил на самом интересном месте. Я как раз дошел до реформ Сперанского…
— А честь класса? — не отступал Кеша. — А совесть комсомольца?