Все исправить
Шрифт:
— Неужели?
— Все занято. На нижнем этаже, сам понимаешь, мама. Она жалуется, что от наших ударных у нее тесто опадает. А если мать на своей биостанции, то в дело включаются говорящие рыбки и вопят, что наша музыка им мешает сериалы смотреть. Причем вопят так, что звук из колонок запросто перекрывают. Наверху не легче. В одной комнате Маринка уроки учит, во второй Ян свои архитектурные проекты воплощает. Он вообще-то не жалуется, но шар — инструмент тонкий, с громкой музыкой резонирует, изображение сбивается. Есть, правда, версия, что изображение сбилось вовсе не от гитар, а от действий одного любопытного мальчишки с чересчур длинным носом, но Ян в это не верит и за друга Игорька горой. А еще в этой квартире постоянно кто-то спит. Или Вадим, или отец, или Дим с Иринкой…
— Лёш, — тихо перебил Алекс, — зачем ты мне все это рассказываешь?
Черт. Конечно, раскусил. Себе-то не соврешь. Вот так готовишься, подбираешь слова, не раз и не два прокручивая в голове будущий разговор. Собираешься рассказать о семье, о тех мелочах бытовых, которые иногда цепляют сильней прямых уговоров, растормошить, отогреть, заставить улыбнуться, заинтересоваться хоть чем-то, кроме радужной жути…
И все разбивается о пристальный взгляд и негромкий вопрос: «Зачем ты мне все это рассказываешь?»
Зачем…
Затем. Да просто мы не можем допустить, чтобы ты…
— Алекс, вернись, а? — Лёш вдруг отбросил все хитрости, не до них. — Как Вадим. Вернись домой.
— Это невозможно, — после паузы глуховато роняет альтер эго.
— Конечно, невозможно. Сейчас. Но станции строятся бешеными темпами. Еще до конца октября все будет готово, и барьер можно будет снять. И…
— Нет.
Что ж такое… Лёш и не думал, что будет легко, но и с таким железобетонным «нет» столкнуться не ожидал. Об это «нет» можно было танк расколотить!
— Почему?!
Глава 36
И АЛЕКС…
— Почему? — В этот миг двойник удивительно напоминал кота: зеленые глаза сверкают, в голос вплелось шипение. Был бы хвост — сейчас бы по бокам хлестал.
— Потому, Лёш. Потому что не смогу. Потому что барьер рухнет куда раньше конца октября. Мы что-то не рассчитали, а может, вмешался какой-то дополнительный фактор (в последнее время мне все время кажется, что кто-то пытается расплести энерголинии изнутри, отсюда), но времени у нас меньше, чем думалось раньше…
И не успеть.
Пусть уж лучше так…
— Потому. Моя мать не работала биологом, между прочим.
— Что?
— А мою сестру звали Зойка. Это не мой дом на самом деле. Не моя семья. Не стоит забывать об этом.
— Придурок упертый.
— Согласен.
— Напустить на тебя мать, что ли? — задумчиво роняет Лёш. — Она тебе живо прочистит мозги насчет того, твоя это семья или не твоя.
Алекс вздохнул:
— Ты ведь не отстанешь?
— Даже не подумаю. Насчет этого можешь быть совершенно уверен. Больше того, я собираюсь вернуться довольно скоро.
И вернется же. Он тоже упрямый…
Кружево дорог спутал, переплел ветер. —вдруг толкнулись в сознание сами собой возникшие строки,
Посмотреть в глаза — и бокал до дна — память. Мы с тобой других спутников еще встретим, Только вот чудес не случится впредь с нами. Нам еще любить, противостоять шквалу, Но над снами нет, как и над душой, власти. Все, что впереди, кажется таким малым, И таким большим — за плечом стоит счастье. И когда тоска в изголовье вновь сядет, Прошепчу: «Ты есть в этом непростом мире». Отблеск фонарей и тепло в твоем взгляде, И подрезаны — больше не взлететь — крылья. А когда в боях от побед и ран ты устанешь, — Дочери своей подберешь и дашь имя. Я всегда с тобой. Молча рядом ты встанешь. Не дано забыть. Не дано вовек стать чужими. [1]1
Стихи Гелы (Галины Санжарлинской).
Но к гитаре, заброшенной на спину двойника, не прикоснешься. И бумаги здесь нет. И эта песня тоже останется ненаписанной…
А на далекой горе среди вечных снегов, среди ледяной метели застыла, вскинув к черному небу замерзшие руки, фигура в черно-красной накидке. Красные глаза, такие странные на сером лице, напряженно всматривались вверх, словно выискивая среди них что-то свое, недоступное остальным.
Сегодня барьер снова не удалось «разъять». Плетение, мертвый дождь его побери, все еще слишком мощное, и это бесило неимоверно. Сюда бы кого-то из со-профи, из опытных ссои-ша, а не этих бесполезных солдат и бесполезной молоди-неучи.
Но ничего. Он подкопит сил… он еще покажет этим аборигенам, кто тут сильней.
Он добьется.
Барьер будет сломан. Скоро…
Высоко над землей небо не синее. Оно темное. А здесь цветное.
Уж так заведено: Мы в мире что-то значим И ищем каждый день Свой правильный ответ. Не сетуй и не злись На мерзкую погоду: Она еще не раз Проделает кульбит.Да… цветные сполохи — плохая замена струнам. Но будем обходиться чем есть…
Прорвемся, не грусти, Какие наши годы! Жизнь — каждому своя. Прими и полюби. [2]Стоп. Что это?!
Снова. В плетении энерголиний не было ни тепла, ни холода, и у Алекса давно не осталось тела, и все-таки он вздрогнул.
Преисподняя, как говорила Лина. Преисподняя!
У него нет тела и нет нервов — нечем ощущать боль. А она есть.
Больно, д-дьявол!
Энерголинии трясет и дергает, будто в цветное плетение вцепился игривый котенок… чудовищный котенок… зверюга… Он тянет нити на себя, он пытается расшатать, разорвать «узлы». Открыть брешь, дыру.
2
Стихи Гелы.
В глазах мечутся цветные сполохи, очень не хватает надежного, как скала, Дима, барьер рвется из рук, как сеть в руках горе-рыбака, вдруг поймавшего сома или осетра вместо ожидаемых карасиков.
Нельзя отпускать.
Нельзя допустить ни одной прорехи. Каждая прореха — это дай-имоны, дайи… зараза, бешенство в мирных глазах морской свинки, звереющие портреты в мертвом убежище в мире Дайомос, смерти, смерти, смерти.
Удержать…
Один плюс есть и в посмертном состоянии: ты уже не умрешь. Так что держись, Алекс. Держи! Ну же! Еще чуть-чуть, еще… да, ослабевает… кажется, ослабевает. Вот так, еще немного. И можно выдохнуть. Можно бессильно опуститься куда попало, позволить себе выдохнуть, расслабиться, пережидая, пока уйдут боль и остаточное напряжение. На самом деле ничего этого не было: ни дрожащих рук, которые так и тянет сжать в кулаки, ни взмокших волос, которые никогда не растреплет ветер. Все это иллюзия.