Чтение онлайн

– Погоди-ка, Синяков, - повернулась она к коменданту.
– Документ подлинный!

– Может, и подлинный! Да чей он?

Севка догадался, что тут к чему. Распахнул полушубок, гимнастерку, выставил раненое, в рубцах, плечо.

– Подлинный или не подлинный?
– закричал, срываясь на плач.

Даниловна притянула Севку к себе, сама застегнула на нем гимнастерку.

– Извини, брат!
– сказал комендант.
– Кто же знал? Беспризорные мальчишки нас тут совсем извели. Даниловна вот специально дежурит, чтоб в детский дом забирать, а они - ни в какую.

Из Вятки Севка выехал, как ему казалось, настоящим буржуем: буханка хлеба, четыре селедки, завернутые в плотные пожелтевшие страницы "Закона божьего", небольшой пузырек льняного масла и две облатки сахарина: с утра лизнешь - до вечера во рту сладко!

Впервые выехал не на товарном. Комендант посадил в пассажирский поезд, везший раненых бойцов. Тут тоже не жарко - ни угля, ни дров, но по сравнению с товарняками - истинный рай! Жаль только, ехать довелось всего сутки, дальше поезд не шел. А дальше опять где придется. На буфере так на буфере...

На одном из перегонов, уже за Камышловом, захворала в вагоне старушка. Сидела она на своем узле у двери, откуда и куда ехала, никто не знал. Только вздыхала да порой крестилась. Никто от нее и слова не слыхал.

Севка все посматривал на старушку и заметил неладное: прислонилась она к стенке вагона, закрыла глаза. Лицо белое-белое...

На какой-то станции он соскочил, принес в бутылке холодной воды. Но старушка и воду не стала пить.

Люди зашептались, начали поглядывать косо. Севка и сам невольно стал остерегаться этой странной пассажирки.

А среди ночи он услышал шепот:

– Не иначе, тиф у нее. Пока помрет, перезаразит весь вагон... Чтоб я погибал из-за какой-то старухи!.. Знаешь что?

– Ну?

– Этой старухе все равно не жить. Выкинем - и концы в воду!

Затрясло Севку. Он и тифа боится, и еще больше боится, что сейчас человека убьют. Закричать? Разбудить спящих? Не успеть! Выкинут вслед за старухой... Те, что шепчутся, не иначе, спекулянты. Кажется, соль везут в мешках.

Скрипнула на роликах дверь, потянуло холодом.

– Закройте!
– не вытерпел Севка.

Стало тихо, но дверь не закрылась. Севка напрягся, вгляделся в темноту. Видит: словно тень тянется к нему от двери.

– Стой, сволочь, контра!
– не своим голосом закричал Севка.
– Сейчас взорву гранату, всех разнесу в клочья!

Дверь затворилась. Кто-то чиркнул в углу зажигалкой. От чахлого огонька заколебались тени.

– Сдурел?
– послышался сердитый голос.
– Кому это неймется?

– Должно, кто-то со сна, - ответил другой голос.

И снова монотонный стук колес да тяжелый храп спящих людей.

Но Севка не спит. Его трясет, у него раскалывается голова, разболелось горло. Пощупал голову - горячая! Неужели заразился?

В Тюмени он сошел с поезда, побрел на вокзал, поглядывая, как бы не нарваться на санитаров. Им недосуг разбираться: сгребут да в тифозный барак! А там известно... Оттуда редко кто выходит живой.

В битком набитом вокзале Севка заполз на четвереньках под широкую скамью, на которой поверх какой-то рухляди спали взлохмаченные, грязные мужики, бабы и ребятишки. Тут его не скоро найдут.

Первым делом достал из бумажника дареный градусник, сунул под мышку. Слыхал Севка, что у тифозных бывает очень сильный жар, и со страхом начал ждать, что скажет блестящий фитилек градусника.

Жар оказался не очень велик, и Севка повеселел: может, это и не тиф совсем, а испанка или просто застудился!

Повязав на голову платок, нахлобучив поверх шлем, он выполз под скамьей из рукавов своего полушубка и свернулся в клубок на одной поле, а другой накрылся, подтянув колени к самому подбородку.

Согревшись, Севка заснул. Отлетели куда-то промороженные станции с орущими людскими толпами, пропали грохочущие, насквозь продуваемые поезда, исчезла боязнь потеряться и погибнуть неведомо где, среди чужих, обозленных людей. Севка в новенькой розовой рубахе, держась за руку отца, идет праздничной улицей своего поселка и ест сладкий пряник. Ярмарка. К самому небу взлетают качели, играет гармонь, гудят церковные колокола, со всех сторон на разные голоса кричат торговки, зазывают людей к своему товару. Отец тоже весь разнаряженный. На нем синяя сатиновая косоворотка, шелковый пояс с кистями... Нет, это не отец. Кто же этот незнакомый? Да это же товарищ Ленин! Он крепко держит Севкину руку, щурится от солнца и говорит:

– Всего у нас будет вдоволь. Люди отдохнут от войны, подобреют. Все детишки пойдут в школу, потому что Советской стране нужны грамотные люди...

Открыл Севка глаза. Сквозь закоптелые окна вокзала било солнце. Оно доставало Севку даже под скамьей. Попробовал было снова прикрыть глаза, чтобы досмотреть сон, дослушать, что еще скажет товарищ Ленин. Но пассажиры загудели, зашевелились, засобирались. Ходуном заходила над Севкой дубовая скамья, крякнули и распахнулись вокзальные двери. Толпа хлынула на посадку.

Вылез и Севка из своего убежища. Но на поезд не торопится: если маленько отлегло, так надо поберечься. А в поезде разве побережешься? Хорошо еще, если попадешь в вагон, а если на крышу...

Напомнил о себе и голод. За весь день вчера Севка сжевал небольшую корочку хлеба да запил ее водой. Надо подаваться в город. Может, там найдется какая работа - дров ли наколоть, воды принести или с малыми ребятами посидеть. Хозяйки случаются сердобольные: наработаешь им на копейку, а накормят тебя на весь рубль. Как, например, в Бежецке. Севка всего только и сделал, что поскидал с крыши снег. А хозяйка ему за это полную миску щей, потом тушеной картошки со шкварками, потом кружку молока. Может, и в Тюмени найдется добрая душа. А хорошо бы поесть горяченького! Давно Севка ничего вареного во рту не держал.