Чтение онлайн

Я замечаю, что, когда произношу какие-то незнакомые ему слова, позже он повторяет их в разговоре, ошибается в произношении, и сердце мое становится больше. Все больше, и больше, и больше.

Когда мальчик узнает о Председателе, он решает, что у меня есть суперспособности.

— Я могу его увидеть? Можешь велеть ему появиться? — восхищенно просит он.

— Знаешь, он приходит и уходит, только когда хочет сам.

— Но кто говорит ему уходить?

— Никто. Он никогда не уходит далеко.

Он притворяется, что разговаривает с Председателем в своей комнате, в коридоре, на кухне. Я слышу, как он вскрикивает и спорит, обсуждая все, от домашней работы по математике до домашних питомцев.

— Вау, — говорит он, падая на пол, — вау, Председатель такой крутой!

— Вау! — говорю я.

— Ты его видела? Он общался со мной!

— Определенно.

— Вау.

Когда я не сплю допоздна, обутая в тапочки его настоящей мамы, мой кулон опять полыхает, и Председатель составляет мне компанию за просмотром ночных телешоу.

— Я опять его пропустил? — спрашивает мальчик утром.

— Твой свитер тебе мал, — говорю я, и мы идем покупать новый, с застежкой молнией и накладками, и карманами, чтобы хранить сокровища, которые видят лишь маленькие мальчики. Затем мальчик становится слишком большим для нового свитера, и мы покупаем новый. Вереница его свитеров могла бы растянуться через всю квартиру, через кота и даже заползти под ковер.

Я подписываю разрешения, практикуюсь в подделке документов ради классных поездок и учебных проектов. Да, я разрешаю моему мальчику поехать к часовой башне. Да, я разрешаю моему мальчику препарировать лягушку. И да, он может. После школы он бежит к реке с остальными мальчиками-ровесниками. На одном из них шлем, потому что ему купили велосипед. Они по очереди катаются на нем, а шлем выкидывают. Они забираются на него все вместе, словно пчелы в улей, и велосипед заваливается на бок.

Я коплю свои деньги и покупаю ему велосипед.

— Тебе правда стоит перестать это делать, — говорит он, качая головой, разочарованный тем, что я, кажется, до сих пор ничего не поняла.

Я пожимаю плечами:

— Ничего не могу с этим поделать.

— А ты постарайся, — говорит он, берется за руль велосипеда, за яркий красный звонок над тормозами. Его лицо ненадолго меняется, смягчается. — Я оставлю его себе, — говорит он, — но только чтобы порадовать тебя.

— Хорошо, — говорю я, и улыбка не сходит с моего лица неделями.

— Не за что, — говорит он и едет на велосипеде в закат, словно ковбой, которым я его воспитала.

Все мамы собрались на чашечку кофе за столом для пикника, и я присоединяюсь к ним.

— Напомните, пожалуйста, а чья вы мама? — спрашивает одна из них. Ее светлые коротко остриженные волосы открывают длинную шею.

Я указываю на своего мальчика.

— Вы сделали пластику носа? — спрашивают мамы. — Вы поправились? Вы покрасили волосы? — не вспоминая, но где-то в глубине души предполагая, подозревая, что я не та, кем притворяюсь.

— Да, — отвечаю я на их вопросы, — вот это вот все.

— Тогда понятно! — говорит белокурая голова. Она предлагает мне крекер и сыр. Она предлагает мне бокал вина, позже, у нее в гостях.

— Дети! — восклицают они и говорят о своих детях.

— Питомцы! — восклицают они и говорят о своих питомцах.

— Мужья! — восклицают они и говорят о своих мужьях.

«Множественность их жизней», — думаю я, пытаясь понять, на какое место среди них могу претендовать.

— А что у вас? — спрашивает женщина со взрослыми брекетами.

— А что у меня? — спрашиваю я, искренне желая услышать ответ, но никто не отвечает.

Мы читаем журналы, и бокал в моей руке наполняется вином сам по себе благодаря волшебным свойствам этих женщин, собравшихся в комнате.

Мы вызываемся организовать школьные танцы. Мальчики стоят вокруг коробки с пончиками, глядя на них и пытаясь заставить взлететь силой одного взгляда. Мы стоим возле двери, отмечая приход и уход наших детей, щеки розовеют от холода.

— Почему нет медленных танцев? — спрашивает белокурая голова и меняет музыку.

Теперь мальчик и его друзья держат коробку с пончиками, точно крупный куш, свалившийся прямо к ним в руки. Мы явно сейчас заняты чем-то другим.

Девочки клубятся в самом темном углу комнаты.

— Люблю эту песню, — говорит белокурая голова и танцует с другой мамой.

Я смотрю вниз, мой мальчик стоит рядом со мной. Он касается моего запястья.

— Эти штаны неправильные, — говорит он.

— Что с ними не так?

— Всё, — говорит он, чуть ли не плача.

Я иду в нашу квартиру и беру штаны хаки. Возвращаюсь в темноте, хаки висят у меня на плече, словно спасательный круг.

— Спасибо, — говорит он и убегает переодеваться в ванную. Он запихивает неправильные джинсы в мою сумку и возвращается к своим друзьям и их коробке с пончиками.

— Скажи, было весело? — говорю я, возвращаясь вечером домой.

— Немного весело, — отвечает он.

Остальной путь мы проходим в тишине. Когда мы добираемся домой, он предлагает мне разозлиться, потом погрустить, а потом смотреть в окно.

— Все должно быть именно так, — объясняет он и уходит спать.

Мамы сидят за столом для пикника со своим кофе. Мы говорим о мальчиках. Говорим о бомбах. Говорим о петиции за что-то, чего никто не помнит. Мы печем печенье и приносим его на распродажу печенья, и продаем печенье дороже, чем оно стоит на самом деле.

— Мне кажется, меня все обесценивают, — говорит белокурая голова. Иногда по вечерам мы ходим на прогулку. Она начинает шмыгать носом. — Ты не обесцениваешь меня? — спрашивает она.