Чтение онлайн

– Если не сделаете за полтора часа, сержант, оставлю вас здесь, когда французы пойдут в атаку.

– Как скажете, сэр, – формальная вежливость с трудом скрывала чувства сержанта. Уходя, Шарп услышал, как тот сплюнул и заорал, приказывая саперам взяться за работу. Шарп решил оставить сержанта в покое. Собачья у него работа, но у батальонных саперов всегда собачья работа: много копаешь, а никто даже спасибо не скажет. По крайней мере, их усилия не пропадут впустую: так или иначе, траншея пригодится, чтобы похоронить мертвых, когда все закончится.

Взобравшись на крышу цитадели, он потребовал подзорную трубу и чашку чая. Отсюда было хорошо видно, как люди Фредриксона убирают прикрывавшие склон холма кусты: кто-то пилил сучья, другие оттаскивали шипастые ветки, чтобы расчистить прямой путь наверх, который так легко будет простреливать. Кусты понадобятся на южном, наиболее уязвимом склоне. Шарп гадал, кто же придумал такую хитрость – впрочем, вне всякого сомнения, он скоро об этом узнает. Скорее всего, дозорная башня станет целью следующей атаки и, вероятно, к вечеру падет. Он раз за разом прокручивал в голове план эвакуации гарнизона. Честно говоря, что бы там ни делал Фредриксон, это было нарушением перемирия, но французы также были не слишком-то щепетильны: в подзорную трубу Шарп увидел, что в селение прибыла артиллерия. Двенадцатифунтовики, короли битв, здоровенные ублюдки, которые в следующие несколько часов принесут британцам только скорбь и смерть.

Впервые за все утро ему не хотелось сидеть в одиночестве, но ни с кем из солдат говорить желания не было. Может, с Терезой, но даже ей не развеять его страхов. Он боялся проиграть. Здравый смысл утверждал, что атакующим нужно превосходство в живой силе три к одному, чтобы получить преимущество при штурме хорошо защищенной позиции, а позиция Шарпа была настолько хорошо защищена, насколько это вообще было возможно. Но у него не было артиллерии, чтобы поспорить с французскими пушками, а французы могли выставить куда больше трех солдат против одного обороняющегося. Конечно, были еще ракеты, но против артиллерии они бесполезны. Правда, на них у Шарпа имелся отдельный план.

Дурацкий, бестолковый план, подумал он, бессмысленный, как гордость и солдатский долг, заставившие его остаться в этих горах, где нет шансов победить, Он сможет задержать французов, и каждый час здесь будет маленькой победой, но этот час будет стоить человеческих жизней. Шарп снова поднялся на колено, навел подзорную трубу на верхушку дозорной башни и увидел там восемь киверов: значит, замечено восемь батальонов французской пехоты. Восемь! Впрочем, «четыре тысячи человек» звучит ничуть не лучше. Он мрачно усмехнулся про себя: стать майором и в первом же бою потерять целый батальон. Как там говорил Гарри Прайс по дороге из Френады? «Сражаясь рядом с Шарпом, долго не проживешь». Печальная эпитафия, но в этом вся его жизнь. Он покачал головой, пытаясь прогнать грустные мысли.

– Сэр? – пропищал кто-то. – Сэр?

К Шарпу медленно шел горнист. Винтовка Шарпа висела на его маленьком плече, а в руке он нес, стараясь не уронить, тарелку.

– Прислали с кухни, сэр. Для вас.

Хлеб, холодное мясо и сухари.

– Ты сам-то поел, парень? – мальчишка нерешительно покачал головой. Шарп усмехнулся: – Присоединяйся. Тебе сколько лет?

– Четырнадцать, сэр.

– Где винтовку взял?

– Какой-то солдат ночью принес ее в вашу комнату, сэр. Я присматриваю за ней. Не возражаете, сэр?

– Не возражаю. Хочешь стать стрелком?

– Конечно, сэр! – мальчишка вдруг воодушевился. – Еще пару лет, сэр, и капитан Кросс обещает взять меня.

– Может, война уже кончится.

– Нет, – энергично покачал головой горнист. – Быть того не может, сэр.

Возможно, он прав. Война между Британией и Францией шла дольше, чем этот мальчишка живет на свете. Должно быть, он сам сын какого-то стрелка, вырос в полку и другой жизни просто не знает. К двадцати, если доживет, станет сержантом. А когда кончится война, окажется на паперти, как и большинство никому не нужных старых солдат. Шарп отвернулся и снова привстал у парапета: он заметил, что на сельской улице появился всадник. Генерал, никак не меньше, пришел сражаться с Шарпом.

Генерал нервно постукивал кончиками пальцев по кожаной папке, притороченной к седлу для удобства письма. Черт бы побрал этого Шарпа, этот перевал и это чертово утро! Он бросил взгляд на адъютанта, записывавшего какие-то данные.

– Ну?

Капитан нервничал даже больше генерала.

– Мы считаем, что в замке полбатальона, сэр, может, чуть больше. На холме видели роту или около того. В монастыре тоже красномундирники.

– А чертовы стрелки?

– Рота на холме, сэр. Но в замке их хватает тоже, сэр, и в монастыре полдюжины.

– То есть их больше, чем одна рота?

Капитан печально кивнул:

– Похоже, что так, сэр.

Генерал посмотрел прямо в глаза Дюко, без очков казавшиеся особенно водянистыми.

– Ну и?

– Значит, у них две роты: одна на холме, вторая разделена пополам.

Но генералу такая беззаботность совершенно не понравилась:

– Эти стрелки – настоящие ублюдки, майор. Мне не нравится, что они там засели и множатся на глазах. И, кстати, расскажите-ка мне, откуда здесь уланы, а?

Дюко пожал плечами:

– Я их не видел, – он произнес это таким тоном, как будто если он их не видел, их и не существовало.

– Зато я их видел! Черт возьми, я видел их своими глазами! А вы, Александр?

Дюбретон покачал головой:

– У англичан нет уланов, а если бы были, они носили бы кавалерийские плащи, а не пехотные шинели. И, помнится, они не шли в атаку.

– И что с того?

Дюбретон повернулся в седле; кожа протестующе скрипнула.

– Ну, мы знаем, что здесь La Aguja, и вряд ли она приехала в одиночестве. Думаю, это партизаны, которых англичане переодели в шинели, – он задумался и пожал плечами. – И остальное снаряжение могли тоже дать.

Генерал перевел взгляд с одного собеседника на другого.

– Дюко?

– Это имеет смысл, – скупо ответил тот.

– Стало быть, добавим к гарнизону полсотни партизан. Теперь я хочу услышать цифры: сколько британцев и где они?

Капитан, совершенно не желавший быть в ответе за неправильные прогнозы, печально начал:

– Шестьдесят стрелков и сотня красномундирников на холме, сэр. Три десятка и три сотни, соответственно, в замке. Три десятка и сотня в монастыре.

Генерал проворчал: