Чтение онлайн

– Ну, и что? – спросил Борисков, тут же представив себе такой парад на Невском, взяв за образец виденный им однажды по телевизору и проходивший где-то в Америке, где разряженная и разнузданная публика трясла задницами, грудями, чуть не демонстрировала половые члены и отвратительно высовывала длинные языки.

– Я ему и говорю: а потому нельзя, что тема эта по сути своей сугубо сексуальная, то есть проходящая с грифом "дети до шестнадцати", поскольку тут обсуждаются вопросы различных способов сексуального соития, то есть совершенно для детей не предназначенная. Дети, гуляя по улице, могут спросить родителей: "А что это за размалеванные дяди, и другие переодетые в теть дяди и страшные тети, и что они хотят?" И что должен тут ответить родитель:

"Они хотят заявить, о своем вправе драть друг друга в задницу"? То есть это, конечно, все обсуждаемо, но не при детях же, и не в открытой, по крайней мере, до двадцати двух часов, дискуссии. До определенного времени показывать эротику даже по телевизору нельзя.

Если бы вы какую-то политику требовали, то это совсем другое дело – пожалуйста (понятно, абсолютно исключая "Россия для русских" и русские марши и где есть любые упоминания "русский" и "национальный"

– это табу), но посуди, если разрешить им этот ход, то могут потом и другие личности вылезти: не только любители анального секса, но и некрофилы, говноеды, сторонники многоженства, проститутки, которых нынче уже столько, что они вполне могут создать свой профсоюз и даже свою партию; в противовес им будут немногочисленные любители традиционного секса (в основном пенсионеры и участники Гражданской войны). Но ведь, согласитесь, существуют же определенные правила приличия, где вопросы физиологических отправлений, как-то: дефекации, мочеиспускания, соития и оргазма не должны обсуждаться публично. Неужели не понятно, что нельзя рекламировать человеческие пороки, и этот и другие, такие как пьянство, курение, проституция, азартные игры. Самое поразительно, что они все сами прекрасно знают, что это пороки, но что-то такое от нас хотят, а что – непонятно.

– Ну, и что, убедили? – спросил, смеясь, Борисков.

– Нет, конечно! Да это и невозможно! Они же маньяки! Угрожали, что будут обращаться в Европейскую комиссию по правам человека. У них там тоже есть своя мафия и везде свои люди. Наверняка существуют и тайные знаки, как у масонов: может быть, сережка в ухе (уж так не знаю точно в каком – и считаю, вообще не нужно мужику сережек) или еще какие метки, или язык надо высунуть особым образом и им потрясти

– не знаю. Так что меня, возможно, скоро будут публично судить, как

Милошевича – за геноцид, а там у них, в Гаагском трибунале, как известно, долго не живут!

Клинорды, живущие в общежитии, рассказали следующую любопытную историю. У них в академии на кафедре учился на дерматовенеролога врач-трансвестит. С виду было совершенно и не сказать, что это мужчина. Пол выдавал только грубоватый голос и замазанные пудрой следы щетины. Откликался на женское имя Оля. Бог ведает, как его звали от рождения. Жил он в общежитии в женской комнате еще вместе с тремя девушками, и как-то там вполне уживался. На это Жирдяй, ухмыльнувшись, сказал: "И я бы, пожалуй, тоже там какое-то время пожил бы!" Жирдяй считал, что этот тип своих соседок непременно ночами попихивает.

– Так ведь придешь к такому врачу и испугаешься. Там же надо член показывать…

– Я думаю, он будет лечить только своих. И такого народа много.

Бородин стоял на своем:

– Ты только представь, что у тебя мазок с конца будет брать такой тип. Тут просто непредсказуемо. Может вцепиться зубами.

Под конец приема, когда Борисков уже и журнал в стол убрал, заглянул Арсен. Поговорили с ним с пять минут. Вид у него был не ахти. Он приходил лечится к травматологу, и к остеопату на массаж и иногда заходил к Борискову. С полгода назад он попал в аварию.

История была такая. Какая-то девица-раззява внезапно выехала с боковой улицы и въехала в "Мерседес" Арсена, ударив его в правое колесо. Арсен стукнулся виском о зеркало заднего вида и на какое-то время потерял сознание. Кроме того, ударом у "мерса" оторвало рулевую тягу. Машина потеряла управление, и ее вынесло на встречную полосу, по которой именно в этот самый момент с большой скоростью неслись "Жигули" УВО с четырьмя милиционерами, которые были убиты на месте. "Мерседес" тоже был разбит в хлам. Арсена спасли только подушки безопасности, и то он две недели пролежал в больнице с сотрясением мозга и сейчас продолжал лечить поврежденные коленный и плечевой суставы. Ходил с палочкой. Девица та вообще не пострадала.

Шел суд. Адвокат девицы пытался всех уверить, что она тут вообще ни при чем. Всем было понятно, что виновата она, но суд был непредсказуем, и чем кончится дело, пока было неясно. Машина девушки тоже пострадала минимально. По большому счету виноват ее сожитель по прозвищу Пупсик. Не позвони Пупсик в этот самый момент, не возьми она телефон, аварии могло бы и не быть вовсе, молодые, полные сил люди остались бы живы, их дети не потеряли бы отцов, не было бы и суда, который тоже не знал, что делать, и более всего напирал на

Арсена, который ехал на "Мерседесе", выскочившем на встречную полосу. Это было как домино – от одной упавшей косточки сложилась вся колода. Время звонка, и на раздавленных часах погибшего милиционера и время аварии на часах камеры видеонаблюдения фигурировали в суде. Никто даже не предполагал, чем кончится дело.

Наиболее вероятно, должны были посадить Арсена. Нужен был козел отпущения. Девчонка под этого козла никак не подходила. Дура-дурой, но уж очень красивая блондинка.

Наконец прием закончился. Но только Борисков собрался уходить, как в кабинет заскочила почти вечная кафедральная аспирантка Мозжухина

Лена. Ей, кровь из носу, нужно было защититься в этом году. К тому же руководитель, профессор Самсыгин, был уже старый человек, болел, все могло случиться. И так уже все затянулось из-за первой беременности. Родила на первом году аспирантуры. Ребенок болел, отсидела полностью декретный отпуск. Муж все это время работал на износ, поэтому нужно было, наконец, защититься и начать уже самой зарабатывать. Выйдя из отпуска, активно включилась в работу. Но жизнь есть жизнь. Кажется, и предохранялись, но все-таки опять ухитрилась забеременеть. Что на себя ни надевала, все равно соски торчали сквозь белье и халат. Все мужики откровенно пялились на ее грудь, или же так ей просто казалось. Она тогда беременность прервала, но испытала после этого такую тяжелую депрессию, что вскоре забеременела и снова ушла в декретный отпуск и родила. Ей тогда после аборта почему-то показалось, что она больше никогда не сможет родить. Аспирантура, таким образом, значительно затянулась.