Возвращенное имя

Есть у И. А. Бунина замечательное стихотворение «Без имени», которое поразило меня еще в студенческие годы:

К тому времени, а это было в конце тридцатых годов, я уже знал, что такое археология, работал на раскопках в Новгороде Великом, даже сам руководил раскопками курганов славянского племени вятичей возле села Деревлево, где теперь шумит один из обширных районов Москвы. Но эти бунинские строки как бы по-новому высветили для меня эту науку, выявили ее сокровенное содержание и смысл. Вступить со смертью в единоборство, вернуть утраченное веками имя, связать давно ушедшие времена и поколения с нами, понять, какой была жизнь давно ушедших людей и в чем был смысл этой жизни. Ведь мы — люди — тесно связаны между собой, и связи эти во многом нравственного порядка, помогающие понять преемственность поколений. Археология — борьба жизни со смертью, памяти с забвением, вечного с преходящим, попытка сквозь узкие прямоугольники раскопов проникнуть в тайны прошлого, узнать, понять помыслы и занятия тех, кто жил, работал, любил на этой земле до нас. Десятилетия работы в археологии только утвердили меня в таком понимании смысла этой науки.

Находки в Новгороде, а потом и в других древнерусских городах — Торжке, Старой Руссе, Твери, находки берестяных грамот, число которых достигло уже многих сотен, вернули нам, казалось утраченные навсегда, имена тысяч простых русских крестьян и горожан, рассказали об их удивительных судьбах. Ведь археолог остается археологом и тогда, когда он не работает на раскопках: он постоянно стремится увидеть за делами рук человеческих самого человека. Об этом мне и хотелось рассказать в этой книге. Хотелось передать экспедиционную атмосферу, дух дружбы и взаимной поддержки, ни с чем не сравнимый азарт порой мучительных поисков и раздумий, радость открытий, иногда как будто бы и случайных, но всегда подготовленных всей предшествующей нелегкой и зачастую обыденной работой. В книге рассказывается и о различных зверях и птицах, которые всегда рядом с археологической экспедицией, о наших взаимоотношениях с ними. Я убежден в том, что без любви к людям и к «братьям нашим меньшим» человеку нечего делать в археологии.

Первый в своей жизни Открытый лист я получил после нового сезона полевых работ Новгородской экспедиции.

В Открытом листе было написано, что он выдан Институтом истории материальной культуры Академии наук СССР (так тогда назывался наш Институт археологии) т. Федорову Г. Б. на право производства археологических раскопок курганной группы у села Деревлево, Московской области.

Далее следовало, что на основании соответствующего постановления Совета Народных Комиссаров СССР всем органам Советской власти, государственным и общественным организациям и частным лицам надлежит оказывать всемерное содействие т. Федорову в интересах науки к успешному выполнению возложенных на него поручений.

Это был уже второй «наш» — студенческий Открытый лист. Первый получил мой друг и однокурсник Шура. Но мы еще никак не могли к ним привыкнуть.

Когда мой Открытый лист рассматривали товарищи, я, делая по возможности равнодушное лицо, занимался разными делами.

Зато дома я то и дело вынимал его из стола, якобы для того, чтобы определить степень моих полномочий и убедиться в правильном оформлении, хотя давно уже знал наизусть каждую строчку этого знаменательного документа.

В раскопках курганов мне уже приходилось принимать участие. Под руководством нашего профессора мы раскапывали курганы у села Салтыковка; под началом Шуры я работал землекопом на раскопках курганов у села Черемушки, среди довольно густого леса, там, где сейчас находится Юго-Западный район столицы.

Уже не один десяток курганов перекопал я своими руками и все же теперь очень волновался. Одно дело принимать участие в раскопках, другое дело — ими руководить.

Я снова перечитал книги о курганах вятичей, радимичей и других восточнославянских племен.

У села Деревлева мы обнаружили около полутора десятков курганов. Это были классические подмосковные средневековые курганы. Насыпи имели форму полушария, вокруг подножия кургана ровик и небольшая перемычка — словом, все как надо. И все же меня мучили сомнения, делиться которыми я, как руководитель раскопок, не считал возможным даже со своими товарищами. Впрочем, с Шурой я все же делился.

— Шура, — начинал я, — а вдруг это не курганы?

— А что это, по-твоему? — лениво отвечал Шура.

— Ну, просто кто-нибудь насыпал холмики земли.

— Вот именно просто, специально, чтобы нас обмануть.

— Ну хорошо, — не сдавался я. — А если эти курганы насыпаны в память погибших где-нибудь на чужбине? Ты ведь знаешь, такие курганы сооружали. Тогда они совершенно пусты.

— Знаешь что, — отвечал Шура, — не морочь голову. Если все они погибли на чужбине, то кто же соорудил для них эти курганы и кому нужны были памятные курганы, если все где-то погибли? Отстань!

После таких разговоров мне становилось легче и я чувствовал себя увереннее.

Наконец наступил день начала раскопок. В рабочих руках недостатка не ощущалось. Все мои товарищи, студенты-археологи, в том числе и Шура, который до этого был начальником раскопок на другой курганной группе, превратились в землекопов.

Доехав на автобусе до конечной остановки, мы долго еще месили ногами грязь по глинистому проселку, нагруженные нехитрым нашим снаряжением. Когда мы наконец добрались до курганной группы, пошел мелкий моросящий дождь.

Была поздняя осень, и было ясно, что дождь зарядил надолго.

Посовещавшись, мы решили считать, что дождя нет.

План курганной группы мы сняли заранее, измерив и пронумеровав курганы. Теперь же, до того как приступить к раскопкам, нужно было найти место, где можно было бы хранить инструменты да и самим погреться и перекусить. Впрочем, выбирать не приходилось. Курганная группа была расположена довольно далеко от села. Возле нее стояла только одна изба с покосившимся плетнем, окружающим пустой, перекопанный уже огород. Туда мы и направились. На стук никто не отозвался. Когда мы все же отворили дверь и вошли, из-за дощатого почерневшего стола навстречу нам поднялся тощий старик в косоворотке, с бритым подбородком и огромными усами. Усы были пышные и вислые, как у Тараса Шевченко. Кончики их почему-то позеленели, только под носом сохранился их природный рыжий цвет, а так усы были совершенно седые.

Старик хмуро поглядел на нас и проворчал:

— Молока нету. И вообще не мешайте мне радио слушать.

Действительно, в красном углу висела черная тарелка репродуктора, откуда слышались почти до неузнаваемости искаженные звуки оперы «Иван Сусанин».

— Здравствуйте, дедушка, — возможно более вежливым тоном сказал я. — А нам и не надо никакого молока. Мы на минутку. Мы студенты из Москвы. Будем тут поблизости курганы раскапывать. Можно к вам заходить погреться и лопаты на ночь оставлять?