Возгорится пламя
Шрифт:
— Ты читай, Володя, дальше. Вот: «…речь идет о коренном изменении практической деятельности, которое уже давно понемногу совершается в недрах партии». Вероятно, имеют в виду немецких социал-демократов. А на том листке «вывод для России».
— Посмотрим, посмотрим, что за «вывод». Еще какая-нибудь ахинея? Так и есть. «Слабые силы…» Это о наших-то рабочих!»… не имеют практических путей для борьбы… не могут пускать даже слабых ростков». «Русский марксист — пока печальное зрелище». Дальше в лес — больше дров, больше глупейших наветов. Вот полюбуйся: «Отсутствие у каждого русского гражданина политического чувства и чутья»… У каждого! Это уже не что иное, как клевета!.. А чем же они кончают? Ага! Слушай: «Политическая невинность русского марксиста-интеллигента, скрытая за головными рассуждениями на политические темы, может сыграть с ним скверную штуку». Запомни: «невинность»! Какое бесстыдство!
— Это нельзя так оставить…
— Конечно. Нельзя промолчать. Эх, нет у нас своей газеты! Мы бы ответили!
— А через Женеву?
— Ты права: Плеханов издаст. — Владимир Ильич на секунду задумался, приложив правую руку к виску. — И прозвучит сильнее, если мы будем протестовать коллективно. Здесь же не личный опус, — ткнул пальцем в проявленные листки, — а кредо — исповедание веры какой-то группы. И мы в ответ — от всех! От всей здешней колонии социал-демократов! Не только шушенских я имею в виду. В нашем селе раз-два, да и обчелся. А минусинских, ермаковских — всех. Соберемся и примем резолюцию, а?
— Хорошо, Володя. В Минусинске соберемся?
— Рискованно. Под боком у полиции, жандармерии. Лучше в другом месте, более тихом. Завтра посоветуемся с Михаилом. А пока… Ложись-ка, Надюша, спать. Я? Мне еще надо дописать письмо.
Владимир погасил маленькую лампу, а на большую поверх зеленого абажура положил газету, скрепив края Надиной шпилькой. Дописывая письмо, извинился перед матерью за его краткость, сообщил, что приехали в гости Сильвины. Будет ясно, что привезли посылку. А в конце написал:
Анюте пишу вскоре насчет «credo» (очень меня и всех интересующего и возмущающего) подробнее».
Всех? Надя уже возмущена. И, конечно, возмутятся все, достаточно только прочесть бессовестную писанину.
Рано утром Ульянов и Сильвин уединились в беседке.
— Вчера Надя проявила. — Владимир хлопнул ладонью по листкам, брошенным на стол. — Постыднейший документ! Я не мог заснуть.
— Надо было отложить до утра, — спокойно заметил Михаил.
— Такое нельзя откладывать. Ни на одну минуту. Это дьявольское «Кредо» рассчитано на молодежь. Куда они зовут ее? Какие идеалы ставят? Никаких. Политику — побоку. В России возможна, дескать, только экономическая борьба, да и та бесконечно трудна. Так и подчеркнуто.
— А ну-ка, дай. Я своими глазами…
— Убедись. Русское рабочее движение, по их мнению, «находится еще в амебовидном состоянии и никакой формы не создало». Словно не было у нас съезда партии.
— Да-а, хватили через край.
— Через здравый смысл! Прочти последний абзац.
И Сильвин прочел вслух:
— «Для русского марксиста исход один: участие, то есть помощь экономической борьбе пролетариата и участие в либерально-оппозиционной деятельности. Как «отрицатель» русский марксист пришел очень рано, а это отрицание ослабило в нем ту долю энергии, которая должна направляться в сторону политического радикализма».
Владимир Ильич вскочил. Ему было тесно в беседке, голос его накалялся:
— Вдумайся: какое несчастье для Плеханова — рано пришел! Рано создали группу «Освобождение труда»! Рано объединили кружки в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»! Рано выстрадали свою партию! Это же геркулесовы столпы оппортунизма, если не сказать резче! — В глазах Владимира Ильича заполыхал гнев. — После того, как забастовки девяносто шестого года потрясли Россию, после того, как в Ярославле более двадцати рабочих облились кровью от винтовочного залпа, после этого русских марксистов пытаются превратить в либералов, зовут к радикализму! Невозможно вынести! Мы с Надей считаем — нужно протестовать. Собраться и принять резолюцию. Твое мнение?
— Съезд созывать?! Но это…
— Да, да, ты прав — съезд требует большой подготовки. Пусть это будет только собрание социал-демократов одной местности. Придется писать так, — мы, к сожалению, не можем назвать села, где соберемся. Согласен?
— Довольно убедительно, и все же…
— Что тебя смущает?
— Не смущает… Лишь маленькое раздумье вслух… Не сделаем ли мы выстрела из пушки по воробьям? Это ведь, — Михаил указал глазами на листки, — не какое-нибудь влиятельное течение… Мы даже не знаем, кто писал. Возможно, группочка пигмеев…
— Воробьи, говоришь? — В уголках губ Ульянова прорезалась острая усмешка. — У нас есть Сосипатыч, неграмотный крестьянин. Он воробьев считает вредителями, — на огороде выклевывают семечки из подсолнечников!
— Ты равняешь…
— Просто вспомнился друг, умный мужик.
Владимир Ильич долго и терпеливо убеждал друга. А когда вышел из беседки, Надежда Константиновна, встревоженная затянувшимся разговором, спросила:
— Ну как, Володя? Пришли к единому мнению?
— Пока нет. Он еще в раздумье. Но ничего, мы подождем.
Сильвины уезжали в полдень.
Михаил Александрович, прощаясь, задержал руку Ульянова в своей, горячей и сильной.
— Я, Владимир, подумал. Пиши резолюцию.
— Оч-чень хорошо! Мы всегда понимали друг друга.
— О чем это вы? Заговорщики! — упрекнула Ольга.
— О дружбе, о верности, — улыбнулся муж. — Потерпи немножко — дорогой посвящу в «заговор». — И, все еще не выпуская руки товарища, спросил: — Так ждать нам гостей. И скоро ли?
— Как только успеем списаться со всеми. Вас там шестеро?
— И еще переводят к нам Панина. Ждем со дня на день.
— Анатолий-то, как я понимаю, никуда не сможет поехать, а без него не хотелось бы. Значит, до встречи в Ермаках! — Владимир Ильич помахал кепкой. — До скорой встречи! И расскажи там, Михаил, всем нашим.
3
Надежда написала Кржижановским и Старковым, Владимир — Шаповалову, Карамзину и Ленгнику.
В тот же день он рассказал обо всем Энгбергу и Проминскому. Оскар ответил, что согласен поехать в Ермаковское. Ян, огорченно покрутив головой, отказался: в октябре кончается срок его ссылки, и он занят подготовкой к дальней дороге. Возвращаться отсюда придется по санному пути — всем восьмерым необходимы добротные шубы. Хотя зайцы летом серые, он стреляет их, выделывает шкурки. Дорог каждый день! И дело не только в этом — грошей нет, чтобы нанять ямщика. Как они будут добираться до железной дороги — неведомо. Ведь из казенных «кормовых» не сэкономишь ни копейки.