Чтение онлайн

Дрожа от стужи по ночам,

Изнемогая в день от зноя,

Едва сидели мы верхом…

Однажды в полночь под леском

Мы для минутного покоя

Остановились за Днепром.

Вокруг синела степь глухая,

Луну затмили облака,

И, тишину перерывая,

Шумела в берегах река.

На войлоке простом и грубом,

Главою на седло склонен,

Усталый Карл дремал под дубом,

Толпами ратных окружен.

Мазепа пред костром сосновым,

Вдали, на почерневшем пне,

Сидел в глубокой тишине

И с видом мрачным и суровым,

Как другу, открывался мне:

“О, как неверны наши блага!

О, как подвластны мы судьбе!

Вотще в душах кипит отвага:

Уже настал конец борьбе.

Одно мгновенье все решило,

Одно мгновенье погубило

Навек страны моей родной

Надежду, счастье и покой…

Но мне ли духом унижаться?

Не буду рока я рабом;

Мазепе ль с роком не сражаться,

Когда сражался я с Петром?

Так, Войнаровский, испытаю,

Покуда длится жизнь моя,

Все способы, все средства я,

Чтобы помочь родному краю.

Спокоен я в душе своей:

И Петр и я - мы оба правы;

Как он, и я живу для славы,

Для пользы родины моей”.

Замолкнул он; глаза сверкали;

Дивился я его уму.

Дрова, треща, уж догорали.

Мазепа лег, но вдруг к нему

Двух пленных козаки примчали.

Облокотяся, вождь седой,

Волнуем тайно мрачной думой,

Спросил, взглянув на них угрюмо:

“Что нового в стране родной?”

“Я из Батурина недавно, -

Один из пленных отвечал, -

Народ Петра благословлял

И, радуясь победе славной,

На стогнах шумно пировал.

Тебя ж, Мазепа, как Иуду,

Клянут украинцы повсюду;

Дворец твой, взятый на копье,

Был предан нам на расхищенье,

И имя славное твое

Теперь - и брань и поношенье!”

В ответ, склонив на грудь главу,

Мазепа горько улыбнулся;

Прилег, безмолвный, на траву

И в плащ широкий завернулся.

Мы все с участием живым,

За гетмана пылая местью,

Стояли молча перед ним,

Поражены ужасной вестью.

Он приковал к себе сердца:

Мы в нем главу народа чтили,

Мы обожали в нем отца,

Мы в нем отечество любили.

Не знаю я, хотел ли он

Спасти от бед народ Украины

Иль в ней себе воздвигнуть трон, -

Мне гетман не открыл сей тайны.

Ко нраву хитрого вождя

Успел я в десять лет привыкнуть;

Но никогда не в силах я

Был замыслов его проникнуть.

Он скрытен был от юных дней,

И, странник, повторю: не знаю,

Что в глубине души своей

Готовил он родному краю.

Но знаю то, что, затая

Любовь, родство и глас природы,

Его сразил бы первый я,

Когда б он стал врагом свободы.

С рассветом дня мы снова в путь

Помчались по степи унылой.

Как тяжко взволновалась грудь,

Как сердце юное заныло,

Когда рубеж страны родной

Узрели мы перед собой!

В волненье чувств, тоской томимый,

Я, как ребенок, зарыдал

И, взявши горсть земли родимой,

К кресту с молитвой привязал.

“Быть может, - думал я, рыдая, -

Украины мне уж не видать!

Хоть ты, земля родного края,

Меня в чужбине утешая,

От грусти будешь врачевать,

Отчизну мне напоминая…”

Увы! предчувствие сбылось:

Судьбы веленьем самовластной

С тех пор на родине прекрасной

Мне побывать не довелось…

В стране глухой, в стране безводной,

Где только изредка ковыль

По степи стелется бесплодной,

Мы мчались, поднимая пыль.

Коней мы вовсе изнурили,

Страдал увенчанный беглец,

И с горстью шведов наконец

В Бендеры к туркам мы вступили.

Тут в страшный недуг гетман впал;

Он непрестанно трепетал,

И, взгляд кругом бросая быстрый,

Меня и Орлика он звал

И, задыхаясь, уверял,

Что Кочубея видит с Искрой.

“Вот, вот они!.. При них палач!
–

Он говорил, дрожа от страху: -

Вот их взвели уже на плаху,

Кругом стенания и плач…

Готов уж исполнитель муки;

Вот засучил он рукава,

Вот взял уже секиру в руки…

Вот покатилась голова…

И вот другая!.. Все трепещут!

Смотри, как страшно очи блещут!..”

То в ужасе порой с одра

Бросался он в мои объятья:

“Я вижу грозного Петра!

Я слышу страшные проклятья!

Смотри: блестит свечами храм,

С кадильниц вьется фимиам…

Митрополит, грозящий взором,

Так возглашает с громким хором:

“Мазепа проклят в род и род:

Он погубить хотел народ!”

То, трепеща и цепенея,

Он часто зрел в глухую ночь

Жену страдальца Кочубея

И обольщенную их дочь.

В страданьях сих изнемогая,

Молитву громко он читал,

То горько плакал и рыдал,

То, дикий взгляд на всех бросая,

Он, как безумный, хохотал.

То, в память приходя порою,