Чтение онлайн

— Он мог бы из вежливости рассказать нам об этом заранее — по крайней мере до того, как она потеряла своего ранихина…

К его удивлению, Первый Знак ответил:

— Амок действует по законам своего создания. Он не может нарушить эти законы лишь для того, чтобы не причинять страдания.

Кавинант в негодовании взмахнул руками. Бесполезно ругаясь, побрел через плато.

Он провел остаток дня, без отдыха бродя с места на место по Расколотой Скале, разыскивая какой-нибудь ключ к тому, чтобы Амок вел их дальше. Наконец он успокоился в достаточной мере, чтобы понять замечание об Амоке Морина. Морин и Баннор сами были узниками их Клятвы, они могли с уверенность говорить о необходимых неумолимостях закона. И то, что Стражи Крови симпатизировали Амоку, было гвоздем в крышку гроба для этих поисков Высокого Лорда.

Другим таким гвоздем была безуспешность самого Кавинанта. Он мог уже ощущать напыщенную глупость своей сделки, насмехающуюся теперь над ним. Как он мог помочь Елене? Он знал недостаточно даже для того, чтобы понять суть поставленного Амоком вопроса. Хотя его бесцельная прогулка охватывала значительную часть плато, он не узнал ничего хоть сколько-нибудь полезного. Голые камни напоминали ему собственную бесполезность — неодолимую и ограничивающую. Когда последний луч солнечного света рассеялся на небе, он направился к свету гравия, обозначавшему лагерь Высокого Лорда, размышляя на привычную тему о том, что тщетность управляла всем его существованием.

Он нашел Елену возле чаши со светящимся гравием. Она выглядела и утомленной, и возбужденной одновременно, словно затруднения подавили ее индивидуальность, вернули к обязанностям Высокого Лорда. Решимость мерцала в обточенной белизне ее костей. Она приняла все тяготы своего бремени.

Кавинант неловко прочистил кашлем голосовые связки, затем спросил:

— Ты добилась чего-нибудь? Разгадала хоть что-то?

Безучастным голосом она спросила:

— Насколько хорошо ты представляешь план сражения вомарка Троя?

— Я в общих чертах знаю, что он собирается делать, но ничего конкретного. — Если его план не сорвался, сражение началось вчера.

Он секунду поразмыслил, затем осторожно спросил:

— Так что же нас сдерживает?

— Мы должны удовлетворить условие Амока.

Он жестом подчеркнул свое непонимание.

— Как?

— Я не знаю. Но я верю, что это можно сделать.

— Без остальных четырех Заветов?

— Да, — вздохнула она. — Кевин ясно подразумевал, что мы должны получить Седьмой Завет только после овладения предыдущими шестью. Но Амок уже нарушил это намерение. Зная, что мы не овладели Криллом Лорика, он все же вернулся к нам. Он увидел опасность, грозящую Стране, и вернулся. Тем самым продемонстрировал некоторую свободу — некоторую независимость своих действий. Он не полностью по рукам и ногам связан своим законом.

Она сделала паузу, и через секунду Кавинант сказал:

— Если посмотреть на это с другой стороны, я бы сказал, что это делает его опасным. Зачем бы он всю дорогу тянул нас сюда, когда знал, что мы здесь застрянем, если не пытался отвлечь тебя от войны?

— Амок не замышляет предательства. Я не чувствую в нем злобы.

Он огрызнулся, пытаясь рассеять ее легкомыслие:

— Тебя могут водить за нос. Или ты забываешь, что Кевин даже признал Фаула Лордом? Елена спокойно ответила:

— Возможно, что первые шесть Заветов не содержат название этого могущества. Возможно, они могут только научить, как заставить самого Амока произнести это название.

— А в таком случае…

— Амок привел нас сюда потому, что каким-то образом для нас все же возможно выполнить его условие.

— Но ты не можешь найти верные вопросы?

— Я должна. Какой другой выбор для меня существует? Я не могу присоединиться сейчас к Боевой Страже.

В ее голосе звучала унылая решительность, словно она выносила приговор самой себе. Рано на следующее утро она вновь позвала Амока. Он появился, мальчишески усмехаясь. Она обеими руками вцепилась в Посох Закона и уперла его в камень перед собой.

При первых лучах солнца, коснувшихся основания Меленкуриона, они начали свой поединок за доступ к Седьмому Завету.

В течение двух дней Высокий Лорд Елена прикладывала все усилия, чтобы вырвать у Амока необходимое название. На второй день сильная буря нависла на горизонте к юго-востоку, но она не стала приближаться к Расколотой Скале, и они почти не обращали на нее внимание. Пока Кавинант сидел, крутя кольцо на пальце, или без отдыха вышагивал возле противников, или блуждал, время от времени начиная что-то бормотать, пытаясь снять напряжение, она каждым вопросом, который могла придумать, испытывала Амока. Иногда она действовала методично, иногда интуитивно. Она разрабатывала серии детальных вопросов, а которые ему надо было отвечать только «да» или «нет». Затем заставляла его отвечать все подробней и подробней. Она вела его через многократное повторение известного чтобы вывести прямо к требуемому неизвестному. Она расставляла ему логические ловушки, пыталась запутать его в противоречиях.

Пыталась проникнуть в его мысли.

Это был словно бы поединок с лужей воды. Каждый удар и отражение встречного удара в ее вопросах встречалось им так, будто она хлопала по воде плоскостью клинка. Его ответы рассыпались брызгами после каждого вопроса. Но когда она прикладывала все усилия, чтобы попасть в точное определенное место, она проходила насквозь, не оставляя следа.

Изредка он позволял себе насмешливый ответный удар, но как правило он просто парировал ее вопросы со своей веселой уклончивостью. Ее тяжкий труд оставался безрезультатным. К заходу солнца она вся дрожала от расстройства, подавляя ярость и чувство голода. Чрезмерная прочность Расколотой Скалы, казалось, издевалась над ней.

Вечером Кавинант утешал ее, сообразно условиям своей сделки. Он ничего не говорил о собственных страхах и сомнениях, своей беспомощности, своей растущей уверенности в непроницаемости Амока; он вообще ничего не говорил о себе. Вместо этого он уделял как можно больше внимания ей, сконцентрировавшись на ней изо всех своих сил.

Но все его усилия не могли коснуться сути ее страдания. Она ощущала бессилие помочь бедам своей страны, и это было несчастьем, для которого не было утешения. Поздно ночью она приглушенно скрежетала зубами, будто стискивала их, сдерживая рыдания. А утром третьего дня тридцать второго с тех пор, как они оставили Ревлстон — она потеряла всякое терпение. Ее взгляд был голодным и пустым и выражал нежелание дальнейших усилий.

Кавинант приглушенно спросил, что теперь она собирается делать.

— Я буду взывать.

Ее голос был грубым, бичующим. Она выглядела хрупкой, словно скелет — лишь смелые ломкие кости, противостоящие тому, кто под прикрытием своей мальчишеской веселости был непокорен, как лавина.

Предчувствие, похожее на страх, говорило Кавинанту, что она была близка к нервному срыву. Если Амок не уступит ее мольбам, она может прибегнуть, как к последнему средству, к своей странной внутренней силе.