Война дворцам
Шрифт:
Два было сына у Лексы Галчева, но Митька хоть и маленький еще - видно было: хлебопашец, не плотник. Ну что же, каждому свое дело в руки. А вот Семен...
Хотя болтать Лекса не любил, да и на ухо от вечного стука давно стал туговат, - с Семеном даже разговаривал намного больше, чем со всеми другими. Семен был ему - почти ровня. Уже семь лет Семенов топорик подстукивал отцовому. Еще год-два - и, если в армию не заберут, будет он настоящим мастером, тогда женит его Лекса и сам сделает Сеньке дом о двух горницах, сенями связанных.
И даже еще через пятьдесят лет, когда Ржакса уже наверняка станет городом, будут люди показывать на резные солнышки и говорить: "Вон избы галчевские!"
Где-то совсем неподалеку гарцевал Тухачевский, а вокруг - ВОХР, ЧОН да ВЧК баламутились. Привлекали и здешних. Сил много - да ведь и враг не слаб: 21-й полк, две армии "братьев-разбойников". Разбойниками они, безусловно, считались в Москве. Свои, танбовские, для себя решали по-разному.
Антонов Александр Степаныч, благодетель Рудовки, Кирсанова да Никольского, и ссыльным был, и служил в уездной милиции. Начальники из ЧОНа, ВОХРы да ВЧКи - тоже через одного из ссылок, из войск да из полиции. Чего-то, видать, не поделили.
Лекса Галчев по своей несознательности туго разнил одних и других. И воевать ни с кем не собирался - не его это дело, да и чем драться - топором вот этим?.. Но хотелось верить ему, что победит Тухачевский - и торговать краской, доской и гвоздями начнут по-прежнему. Не придется тогда Лексе рубить последние деревья вокруг и ставить в срубы без выдержки. А победят Антоновы может, продразверстки не будет, что тоже куда как хорошо.
Не раз проносились вихрем через Ржаксу конные да пешие, с шашками, берданками, пулеметами. То совсем чужие, а то здешние, танбовские. Только не различались они ни чубом, ни умом, ни бешенством: все такие же, как вот Семен, ну в точности. А сам Семен в этом всем хорошо разбирался вроде бы.
– Сенькя, - изредка спрашивал его Лекса, - не пойму, ты за антоновских ай за красных?
Молчал сын, только мял об косяк пясть, где саднила мозоль от топорища. Говорил тогда Лекса:
– А!
– и головой мотал, словно мерин.
И снова оба молчали неделями, оставляя болтовню топорикам. И будто не видел Лекса в доме своем ни газет, ни оружья. И не замечал, что Семен шастает то в милицию, то в ячейку.
Такого мужика учить - больше сил потратишь, чем толку добьешься. Поздно уж учить, да и чему?
Так и протямкали они топором да долотом, пока не собрался жениться всем известный, но для порядка таившийся адъютант Антонова Александра Степаныча во Ржаксе, Захаров Кирилл.
Кирилка-рыжий.
К свадьбе его да к отделению от родни и подрядились Лекса с Семеном и еще пяток мужиков помощниками, рубить Кирилке избу. До октября сообразили сруб и оставили до весны - дубеть на морозе, чтоб стоял потом век.
Зима завернула ранняя и суровая. К тому дню, когда при старом режиме праздновали Введение во храм, снег давно лежал на огородах, Ворона замерла во льду и деревья стояли скованные, молчаливые, спящие.
Рано утром кто-то стукнул в окошко. Семен вышел за порог, и Лекса ухватил краем уха странный приглушенный разговор:
– Опять на милицейский склад.
– Когда?
– Сегодня, к рассвету.
– Стрелять будем?
– Попробуем поговорить.
А больше ничего не услышал Лекса, потому что на ухо был туговат, - да к тому ж через бревна, им самим когда-то срубленные, и молодой-то не расслышит.
Потом Семен вернулся в избу и послушно кивал головой на все родительские наставления: на полтора дня они с сестрой оставались за старших, Тонька - с ребятами и у печки, Семен - по хозяйству помимо избы.
Лекса твердо решил узнать точно, будет ли у него третий сын. Вот и собрался в ближнее село Перевоз, к ворожее Матрене Кокшайкиной, которая в этих делах никогда, говорят, не ошибалась. Конечно, и Марьяну требовалось с собой захватить - да оно и к лучшему, потому что Лекса заодно прикидывал купить к разговлению сала на все рты, а при купле лишние руки никому еще не мешали.
Тронулись пешком. Сосед окликнул их на улице. Узнав, в чем дело, попытался сказать: что ж ты, Алексан Прокофьич, делаешь?!
– и был подарен Лексиным непонимающим взглядом.
Еще более недоуменно посмотрела на соседа Марьяна.
...Кокшаиха заверила: мальчик будет, мальчик. С благодарностью приняла за труды клубок шерсти, а за мешочек табака оставила переночевать.
Сала так и не купили - самым ранним утром Марьяна проснулась и начала жалиться, проситься домой. И вскоре они уже стояли у железнодорожного переезда в ожидании: не пройдет ли какая телега в сторону Ржаксы? Перетаптывались на стылой земле, словно в старом танце.
...Нет, не телега подъехала, а прочухала со стороны Ржаксы "кукушка", вся людьми облепленная.
– Вень, а Вень, - окликнула голосистая Марьяна знакомого машиниста, - что во Ржаксе?
– Анто-о-о...
– прокричал тот сквозь свисток.
Вот так вопрос - что во Ржаксе?
Там - Сенька...
Уже лет тридцать пять не бегал Лекса взапуски. Но успел бы, мог и должен был успеть пробежать, оскользаясь, версту по насыпи, ворваться в Ржаксу, выбить плечом двери родителей рыжего Кирилки: это я, Лекса Галчев, а вон - мой сын Семен, мы тебе, Кирилка, избу рубим к медовому месяцу.
И кинулся бы, обо всем позабыв... да вот Марьяна, с пузом-то, за ним не поспеет. Оставить тут? Замерзнет, затопчут, другой отряд антоновцев черт принесет. Да не грозит ей ничего, пытался Лекса себя уговорить. А сам понимал: грозит. И ей, и сыну, еще не рожденному, и если он их не защитит - ни ЧОН, ни ВЧК не помогут.
Это только в очень старых песнях из сына, мужа да брата выбирают того, кто единственный, кого взять неоткуда и некем заменить. А тут судьба велит выбирать меж надеждой-опорой своей и... чем?