Восьмой ангел
Шрифт:
— И что? — не понял Барт, рассматривая собственное запястье, на котором серебрился прочный браслет, некогда поддерживающий часы. Теперь от часов осталась лишь накрепко спаянная с браслетом нижняя плоскость.
— В деревне нет ни одного человека!
— В смысле? — снова не понял Макс.
— Погляди! — ткнул в островерхие крыши черный палец малиец.
Барт стал всматриваться в корявые улочки, пытаясь ухватить далекое движение.
В этот момент за коричневым срезом скалы послышалось тяжелое дыхание, зашуршали осыпающиеся камни, и на площадке возник борзогон.
Впервые за всю свою долгую жизнь, проведенную в непростых путешествиях, Макс буквально понял, что означает выражение «на человеке нет лица».
Сквозь дремотное полузабытье Ольга слышала какие-то голоса, чувствовала, как впиваются в кожу острые иглы. Один раз она даже попыталась открыть глаза, но ничего, кроме белой ровной стены напротив, не увидела. Пребывать в состоянии небытия было сладко и спокойно. Не хотелось ни шевелиться, ни говорить. Она не знала, где находится, да и никаких вопросов в ее голове не возникало. Просто покой. Без мыслей, эмоций, воспоминаний.
В момент следующего пробуждения она ощутила приятное покачивание и невнятный шорох воды и поняла, что лежит на глади теплого спокойного моря, далеко от берега и людей. Невесомое тело почти не ощущалось, и девушка решила, что поспит еще, тем более что прямо в глаза светило яркое солнце, и открывать их совсем не хотелось. Макс улетел, она одна, куда спешить?
Чудное механическое слово «пневмоторакс» прямо у ее уха звучало на разные голоса. Рокочущий густой бас, светлый девчачий ручеек, приятный молодой баритон.
— Уникальный случай. Организм борется, не приходя в сознание, словно все силы мобилизованы на выздоровление, а мозг сознательно отключен, чтобы не мешать физиологии…
Как интересно, — подумала Славина, — значит, мозг сам себя может включать и выключать. У него есть волшебная кнопка…
Кнопка представилась большой и ярко-красной. Возле нее, охраняя от сторонних посягательств, сидела странная лысая кошка. Ушастая и свирепая. Кошка предостерегающе шевелила короткими обгоревшими усами и говорила кому-то невидимому, но явно зловещему:
— Не трогай ее! Это ангел.
И тут появился Макс. Незнакомый, заросший седой бородой, в длинной черной рясе. Он взял кошку на руки, погладил и посадил Ольге на колени. Кошка тут же начала лизать сгиб ее локтя мокрым холодным языком.
Ольге стало щекотно, она шевельнулась, чтобы убрать руку из-под настойчивого кошачьего языка.
— Ну-ну, — погрозил ей пальцем Макс, — тихо! Сейчас сделаем укольчик.
Кошка, не желая оставлять понравившуюся руку, последний раз шаркнула наждаком и вдруг шаловливо куснула ее в самый сгиб.
Тут же по руке, а потом и по всему телу разлилось тепло, оно поднялось по шее к глазам, и все вокруг: и Макс, и его борода, и ушастая кошка — поплыли, удаляясь, в синий теплый простор, где едва уловимо пахло солью и мокрым железом.
Глава 24
— Что? — дернулся Моду навстречу пошатывающемуся от ужаса парню. — Что случилось?
Лади молчал. Шоколадное лицо словно осыпал мелкий светлый пепел. Тонкие ноздри, крупный рот, огромные горячие глаза — все подернулось паутиной этой мертвой пыли, превратив симпатичную юную мордаху в оскаленную неподвижную маску. Единственно живым на этом выжженном пепелище оставались зубы. Сверкающие, крупные, существующие сами по себе, отдельно от губ, глаз, щек, они громко и ритмично клацали, будто механическая детская игрушка, заведенная маленьким ключиком.
— Лади, кто тебя напугал? — встревожился Моду. — Где люди?
Парнишка мелко затрясся и вдруг, перекрывая собственное непрекращающееся клацанье, громко и утробно взвыл.
— Ну, говори же! — прикрикнул Моду и, размахнувшись, влепил борзогону тяжелую пощечину.
Лади еще раз взвыл, тонко и жалобно, плюхнулся на колени, зажал ладонью рот и принялся ритмично раскачиваться, словно маятник больших часов.
Моду занес руку с другой стороны, все же намереваясь привести парня в чувство, но Лади вдруг резко вскочил и, тыча пальцем вниз, на золотящиеся маковки деревенских крыш, что-то горячо и быстро залопотал на непонятном Максу местном диалекте.
Моду о чем-то быстро спросил, перебивая парня, тот ответил и снова взвыл, тонко и жалобно.
— Он говорит, что все догоны ушли, — растерянно перевел Моду. — Что в деревне нет ни одного человека.
— Куда ушли? — не понял Барт. — Зачем?
— Домой, — борзогон поднял в небо черный палец, — на Сиги толо.
И тут же в ушах Барта, перекрывая тонкое подвывание борзогона и встревоженную речь Моду, зазвучали слова хогона: «Запас исчерпан. Догоны вознесутся ввысь в пламени великого огня. Гонцы уже в пути».
Движущиеся на скале рисунки, кровавая звезда на светлой плите, вспухающий от внутреннего пламени кристалл, Адам…
Этого не может быть…
Боль, загнанная внутрь усилием воли, почти не мешала идти, но вот ноги отчего-то все время норовили замедлить шаг. Причем, как понял Барт, это происходило не только с ним. И Моду, и Лади то и дело спотыкались на ровном месте, словно на тропе были расставлены невидимые ловушки, мешающие путникам добраться до цели.
Солнце опустилось ниже, подсвечивая деревенские улицы сбоку из долины. Розовые скалы, изумрудная зелень кустов, серебро конусовидных крыш, фиолетовые тени на земле…