Восьмое Небо
Шрифт:
– Габби… Габби, заткнись!
Шму потащила Габерона в сторону лестницы. И хоть она заметно пошатывалась под его весом, Дядюшка Крунч решил, что свое слово она сдержит. Быть может, Пустота больше и не давала ей сил, зато ее собственных, заключенных в тощем угловатом теле, вполне хватало на двоих…
Здание уже ходило ходуном, да так, словно его за все углы трепали огромные киты. Со зловещим хрустом лопался паркет, обнажая содрогающиеся в конвульсиях перекрытия, с потолка падала пластами штукатурка, лестница раскачивалась из стороны в сторону, будто веревочный трап в шторм…
– Ринриетта! Ринриетта!
С жалобным звоном на пол попадали изящные бронзовые карнизы. Из-за алебастровой пыли, облаками висящей в воздухе и облепившей линзы Дядюшки Крунча, он едва видел контуры окружающих предметов. Но лестница на крышу все еще была на месте, хоть и жутковато пошатывалась, скрипя всеми ступенями. Наконец он увидел Ринриетту и облегченно вздохнул – она уже была на лестнице. Он хотел было двинуться вслед за ней, но замешкался на несколько секунд – под ногами обнаружилось нечто важное, нечто, что он не хотел бы оставлять здесь.
Подъем по лестнице оказался серьезным испытанием для его старого изношенного тела. Оно и в лучшие времена с трудом переносило подъем по крутому корабельному трапу, сейчас же готово было развалиться по всем швам. У каждого устройства, будь то корабль или что-то другое, есть заложенный при создании запас прочности… Дядюшка Крунч отгонял эту мысль, но она вилась вокруг, словно голодная рыбина, норовя цапнуть исподтишка.
Они не успевали. Лестница разрушалась на глазах, превращаясь в нагромождение расползающихся брусьев, ступени норовили уплыть из-под ног, в глаза сыпалась деревянная труха и чешуйки краски. Все здание уже ходило ходуном, и Дядюшка Крунч не хотел даже думать, на что похож остров. Он просто вслепую брел вперед, с трудом разбирая в страшном скрежещущем и скрипящем водовороте алый отсвет капитанского кителя.
Габерон, кажется, чувствовал себя не лучше. Каждая ступень для него была сродни непреодолимой стене, на которую он карабкался, рыча от боли и злости. Шму отчаянно тащила его вверх, но она сама была не в лучшем положении, ее ноги то и дело соскальзывали с разъезжающихся ступеней, а облака оседающей штукатурки заставляли надрывно кашлять.
– Быстрее, Габби! Ну пожалуйста, быстрее! – Шму чуть не плакала от бессилия, вновь и вновь пытаясь приподнять его, чтоб преодолеть очередную ступень, - Еще чуточку!
– Вперед, баронесса! – удивительно, но даже оскал боли на лице Габерона походил на ухмылку, - Вытащите меня из этой переделки и, клянусь, я отдам вам все, что у меня есть!
– У тебя ничего нет, - Шму всхлипнула, то ли от тяжести, то ли от страха, - Мне не нужны твои расчески и шампуни…
– Ах так… Тогда как на счет моих руки и сердца?
– Заткнись, Габби, заткнись!
– Я вполне серьезен, уфф-ф-ф… Кроме того, всегда хотел сделаться бароном. Карьера пирата в последнее время делается чересчур обременительна… Ох!
Дядюшка Крунч представил, какой хаос сейчас творится внизу. Как кричат в панике клерки, позабыв про свои сложные счетные машины и котировки серебряных акций, как мечется из стороны в сторону мистер Роузберри в своем нелепом платье с турнюром, неудавшийся хозяин новой эпохи, заламывая руки, крича о помощи – и ему на какой-то миг стало легче.
Когда они вывалились на крышу, отплевываясь от густой пыли и древесной трухи, та уже выглядела как проломленная ядрами палуба корабля, готовая развалиться от малейшего порыва ветра. Аккуратная ухоженная терраса на глазах превращалась в беспорядочное месиво, обломки черепицы водопадами ссыпались вниз, вдоль готовых ввалиться стен. Но Дядюшка Крунч почти не заметил этого – потому что над островом, заслоняя солнце и играя ветром в парусах, висела «Вобла».
Баркентина возвышалась над Эребусом, невозмутимая, огромная, как царственная мифическая рыбина. Дядюшка Крунч испытал прилив нежности к этому глупому и старому, как он сам, сооружению.
– Концы! – крикнула Алая Шельма, - Хватайтесь за концы!
Корди и Тренч не теряли времени даром, с облегчением понял он. С палубы баркентины уже опускались тросы с петлями. Узлы явно вязались наспех, но Дядюшке Крунчу было не до того. Убедившись, что Шму уже привязала раненого Габерона, Алая Шельма проворно стала опутывать веревкой его самого.
– Потерпи еще немного, дядюшка. Еще страховочный… И еще тут.
– Ты опять вяжешь буйрепный узел вместо выбленочного, - проскрипел он укоризненно, - Когда вернемся, сядешь за Кодекс и будешь читать его неделю подряд.
– Извини, дядюшка. Но я научусь. Обязательно научусь.
– У твоего старика тоже не всегда выходило с узлами, - снисходительно проскрипел Дядюшка Крунч, - Однажды он попытался завязать двойной топовый, а случайно связал новый свитер…
Алая Шельма лишь усмехнулась, обвязывая себя страховочной петлей. Ее лицо было залито кровью из многочисленных царапин, оставленных рапирой мистера Роузберри, перепачкано, покрыто штукатуркой и мелким древесным сором, но Дядюшка Крунч все же разглядел эту усмешку, и враз почувствовал себя легче.
– Ты кое-что забыла там, внизу, Ринриетта, - он поднял едва повиновавшуюся лапу и водрузил ей на голову алую треуголку. Помятая и грязная не меньше, чем ее хозяйка, та легко заняла полагающееся ей место, - Не дело капитану разбрасываться своими вещами, а?
От него не укрылось, с каким облегчением она вздохнула. Пусть это был всего лишь кусок алой ткани, к тому же прилично потрепанный ветрами и невзгодами, он все еще значил для нее и, судя по всему, значил немало.
Крыша походила на верхушку осыпающейся горы с оползнями из черепицы и каскадами из кирпича. Дядюшка Крунч видел, как разъезжались, обнажая балки, перекрытия, как бесшумно лопались лестницы, превращаясь в бесформенное месиво из дерева и камня, как, дрогнув, заваливаются несущие стены…
– Вверх! – крикнула Алая Шельма во все горло, - «Малефакс», тащи нас!
– Ходу! – крикнула капитанесса, едва лишь затянув на себе петлю, - Вверх, «Малефакс»! На всех парах!
«Малефаксу» не требовалось повторять дважды. Над баркентиной разлился магический дым, лениво шлепающие по воздуху колеса пошли все быстрее и быстрее, черпая воздух вперемешку с клочьями облаков. Дядюшка Крунч ощутил, как тряхнуло корпус судна от резкого подъема, а потом обнаружил, что его ноги больше не упираются в крышу. Что он летит в веревочной петле, точно кусок хлеба на леске сорванца, вздумавшего потягать с чердака плотву самодельной удочкой…