Воскрешение

Для того чтобы действительно оказаться на свободе, бродяге-рецидивисту отнюдь не достаточно по совести отсидеть положенный срок от звонка до звонка. Он всегда должен помнить: охота на него продолжается, и это – борьба без правил, во всяком случае правоохранительные органы крайне редко утруждают ими себя. Новый арест по ложному обвинению, ЛТП, психушка – вот лишь самый неполный перечень из их богатого, нажитого десятилетиями арсенала.

Что может спасти каторжанина? Верные друзья, воровская солидарность, горький гулаговский опыт и в немалой степени деньги…

Именно это последнее обстоятельство подвигло меня и всю нашу братву к совершению «экспроприации» – действию, знакомому всем нам по учебникам русской истории.

Ставка была высока не только из-за степени риска, но и потому, что в работе приходилось участвовать не просто преступникам, а людям идейным, честным во всех отношениях, то есть бродягам. Все это мы знали с самого начала и готовились к операции очень тщательно.

Место встречи с «покупателем» выбрали неслучайно. Это был Паттакесар – прибрежный участок суши вдоль небольшого отрезка берега Амударьи к западу от Термеза. Он был почти голым, не считая редких колючих кустарников, росших то там, то здесь, да нескольких карликовых деревьев, которые, казалось, были кем-то зарыты в грунт по самые ветви.

Но главным ориентиром, как для тех, кто пытался совершить здесь сделку, так и для тех, кто хотел ей помешать, являлся дуб-топляк в три обхвата, очень давно принесенный сюда бурным течением реки.

Угольно-черная тьма безлунной ночи укрыла все вокруг, погасив блеск реки. Почти зарывшись в песок, сжимая обеими руками холодную рукоять парабеллума, который был нацелен на одного из двоих «продавцов», я лежал на промерзшей земле в каком-то кустарнике. Еще раньше я наскоро соорудил здесь что-то вроде наблюдательного пункта, собрав на берегу принесенные ветром колючки, связал их вместе и зарыл в песок.

Не шевелясь и почти не дыша, я не сводил глаз с двух солдат, которые тихо перешептывались почти в метре от меня, нервно поглядывая в разные стороны и крепко прижимая стволы своих автоматов к груди, явно ожидая кого-то еще. Оказывается, промелькнуло у меня в голове, время тянется мучительно медленно не только для меня.

Стояла почти мертвая тишина, прерываемая разве что криком речной чайки, но чайки в этих краях зимой так не кричат – это Юань имитировал их крик, цинкуя нам о том, что пока все тихо, курьер еще не прибыл.

С противоположного, афганского берега Амударьи кто-то время от времени запускал осветительные ракеты. Иногда оттуда доносились редкие трассирующие автоматные очереди, напоминавшие о том, что смерть в этих краях – постоянный спутник. Когда редкие отблески озаряли на какое-то мгновение небольшой отрезок суши, я до боли в глазах пытался разглядеть лица этих «юнцов-торпед», по-другому их невозможно было назвать.

Мне вспомнился один солдат, азербайджанец, который несколько суток просидел вместе со мной в КПЗ бакинского горотдела, когда еще только-только начиналась моя мучительная эпопея, закончившаяся камерой смертников.

Он служил в Афганистане, а посадили его за то, что он убил молотком двоих соседей по дому. В заключение он попал впервые, поэтому я и старался ненавязчиво подсказывать ему, а заодно и слушал рассказы об армейской жизни этого вояки.

Вот какой эпизод врезался мне в память. Лежа в засаде и наблюдая в оптический прицел за душманами, бойцы, оказывается, отстреливали не всех подряд, а только тех, у кого на шее висели мешочки с опием.

– А зачем нам были нужны другие? – цинично рассуждал вояка. – Мы берегли патроны.

После боя, или как там у них называлась подобная операция, они собирали с трупов «трофеи», а затем этот «терьяк» продавали. Через границу его беспрепятственно перевозил кто-либо из сослуживцев, когда по служебным делам на несколько дней откомандировывался в Термез, ну а на нашей стороне клиентов всегда хватало. Таких командированных здесь ждали с нетерпением. Ну что ж, у солдат было с кого брать пример…

Фархад тоже затарился напротив меня, но с таким расчетом, чтобы солдаты находились как бы посередине образовавшегося полукруга под нашим постоянным наблюдением.

Рядом с ним не было даже маленькой веточки; он зарылся в песок как пустынный варан, но видел все. Изобретательности и хитрости жителям Востока не занимать, а Фархад был истинным уроженцем этих мест. Старики здесь любят повторять: «Иногда осторожность лучше, чем храбрость». И они, безусловно, правы.

Время продолжало тянуться мучительно медленно, но вдруг троекратный крик чайки разорвал нависшую над берегом реки гнетущую тишину. Это Юань давал нам знать о том, что курьер уже прибыл. Затем, примерно через минуту, с того места, откуда донесся цинк, я увидел несколько маленьких фонарных вспышек.

У несведущего человека могло сложиться впечатление, будто все, кто участвовал в этой операции и с той и с другой стороны, «шпилят на одну руку». Такую последовательность и слаженность не всегда можно встретить даже у людей, давно работающих вместе.

После маячка фонариком один из солдат принялся быстро и умело разводить небольшой костер, а второй, подойдя к берегу, несколько раз короткими трелями просвистел соловьем.

«Более оригинального цинка они, конечно же, придумать не могли!» – подумал я. Заливаться российским соловьем в среднеазиатской ночи? Конспираторы…

Вскоре после очередной трели откуда-то из темноты к солдатам подобрался офицер с «дипломатом» в руке. Мгновенно юркнув за дуб-топляк и спрятавшись от посторонних взглядов, он поднял на уровень глаз бинокль ночного видения, висевший у него на груди, и медленно, со знанием дела стал осматривать местность.

Через минуту-другую, убедившись, что для опасений нет причин, он вынул из кармана фонарик с синим стеклом и маякнул им несколько раз в сторону прибывшего курьера.

«Вот тот, кого они ждали», – тут же промелькнуло у меня в голове. Еще плотнее вжавшись в холодный песок, я стал прислушиваться. Теперь должна была начаться главная фаза задуманной нами операции, и здесь всем нам предстояло быть во всеоружии.