Восемнадцать минус

Когда мама умерла, я решил, что мы никому не скажем. Были на то причины.

Только недавно прошли майские праздники и сразу же началось пекло. У нас бывает такое. Если май жаркий, то обычно и лето подстать – горячее. И длинное.

Когда я вошел в комнату, где висел духан лекарств и немытого тела, мне стало немного не по себе. Нет, к этому запаху-то я привык, даже прозвал его «вонизмой безнадеги». Да несмотря на то, что жили мы на окраине города, в частном доме, который при желании можно было продуть сквозняком, открыв окна. Но теперь пахло заодно и какашками, да и привычного сопения или постанываний мама не издавала.

– Ма? Ты спишь? – зачем-то спросил я, хотя и так уже все понял. Раньше я думал об этом и было страшновато. Почему-то представлялось, что умрет мама обязательно ночью, и будет гудеть ветер за окном, и может быть даже будет дождь с грозой. И капли будут течь по стеклу в свете молний. Ну как в хорроре каком-нибудь. Но нет, было уже пять утра, за окном занимался тускловатый рассвет.

До этого мне снилось, как я стою над унитазом и пытаюсь выдавить из себя хотя бы каплю. Ничего не выходило, и я никак не мог понять, почему. Потом я открыл кран, упругая струя долбанула в ванну, и мне вроде как стало полегче. А потом я отодвинул шторку и увидел там отца. Жалкого и побитого, тянущего ко мне руки. От этого я вздрогнул и проснулся.

Мочевой пузырь у меня разрывался, так что я пошлепал в туалет. И когда шел мимо маминой комнаты, не услышал ни единого звука. Когда мама спала, она обычно похрапывала, так что я зашел и сразу все понял.

Но все равно глядел на ее каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. Смотрел на ее худенькое тело, прикрытое одеялом. Шелохнулось? Может быть…

Надо проверить. Я взял маму за плечо, потряс. Она перевернулась на спину, челюсть отвисла, а глаза широко раскрылись. Даже ресницы затрепетали. Я попятился и наткнулся хребтом на дверной косяк. Секунда, другая. Мама не издала «хр-р» и не замычала как зомби в «Ходячих». Она, не мигая смотрела в потолок, а рот ее будто бы раскрылся еще шире.

– М-ма? – выдавил я. И ощутил, что волосы на затылке встали дыбом и касаются двери. Не знаю, сколько простоял так, ноги на автопилоте понесли на выход, через коридор к туалету.

Сознание медленно прояснялось, совсем как рассвет за окном. И я понимал, что не удастся мне похоже доспать часок перед школой.

Будет ли сегодня школа? – так я подумал. Будет ли школа вообще?

Сердце тут же стало колотиться сильнее. Заревел бачок, и вода будто бы унесла остатки оцепенения. Я умылся и уткнулся в полотенце. Оно сильно пахло гелем для стирки. Вещи давно уже стирала Рита, а она не экономит особо. Тем более, что мама давно уже перестала делать ей замечания, еще когда только узнала диагноз.

Она тогда вообще сильно поменялась. С тех пор прежняя мама только на мгновения выныривала из омута болезни.

На глаза навернулись слезы, дыхание сперло. Я еще раз умылся, протер лицо со злостью. Сейчас не время. Отец говорил, что я теперь глава семьи. Должен быть всегда спокойным, уравновешенным. Можно сколько угодно стараться, но в этом плане мне далеко до отца. Стиснуть зубы и прокрутить в голове комбинации из шахмат, которым он меня учил.

Да какие уж тут шахматы.

– Ты чего тут, Максим? – раздался голос позади. Я вздрогнул и развернулся. – Дай мне пописать!

– Доброе утро, – я посторонился. Протирая глаза кулачками, Уля прошла в туалет и закрыла дверь. Она еще ничего не знает.

Я вернулся в коридор и закрыл поплотнее дверь в мамину комнату. Почему это случилось именно сегодня, сейчас? Если бы вчера днем… Рита и Уля ездили в торговый центр, и времени была куча. И чтоб подумать, как следует и чтоб все устроить. А теперь?

Я попытался представить на своем месте отца, но ничего не выходило. Да и будь он здесь – дело другое.

Завыл соседский пес на улице. Голова закружилась, и я оперся о стенку. В сумраке коридора было непонятно, то ли у меня потемнело в глазах, то ли нет. Еще и желудок закрутило. Пес подвывал, хотелось на него прикрикнуть. Раньше он никогда так не выл.

– Макс? Все норм?

Я поднял голову. В коридоре стояла Рита. Волосы со сна у нее были спутанные. Тоже каштановые, как у мамы. И вообще ее можно было принять за маму, особенно при таком освещении.

– Нет. Все очень плохо.

***

Надо отдать должное Рите. Она не визжала и не причитала. Ее будто бы облили глазурью отчуждения и неверия в происходящее. Я надеялся, что эта глазурь не раскрошится в самый неподходящий момент.

– И я хочу попрощаться с мамой! – топала ногами Уля. – Почему вы меня к ней не пускаете?!

– Потому что маме ночью стало плохо. Я ей сделал укол, и она спит.

– Я ее поцелую все равно. Пусти!

Все утро мы с Ритой включили все свои навыки дипломатии. Наверное, мы бы и вождя племени каннибалов смогли бы убедить, что мы кабачки, а не сочное мясо. Но с Улей было не так просто.

– Не хочу я завтракать! К маме пустите.

– Тебе уже пора на уроки.

– Не буду я надевать эту дурацкую форму. Не пойду в школу. Вы идите, а я с мамой буду.

Это уже не говоря уже про попытки Ули самовольно прорваться в мамину комнату. На замок дверь закрывалась только изнутри, так что, поразмыслив немного, я втихаря зашел в комнату, закрыл замок и вылез через окно.

Кажется, историю о том, что мама внезапно заперлась изнутри, Уле продать не вышло.

– Она никогда так не делала. Врете вы все! Пустите к ней. Мама, мама! – Уля стучала по двери, а мы говорили, что мол она не проснется, потому что лекарство сильное. И кстати, маме действительно кололи такую штуку, от которой ее даже из пушек не разбудить было.

– Слушай, Уля… Ну чего ты сегодня такая? – вздохнула Рита. Она сидела за столом, подперев щеку ладонью. В этом халате, с вытянутым бледноватым лицом и мешками недосыпа под глазами, она и впрямь походила на мать. И ведь голос почти такой же.

Уля глянула на нее исподлобья. По ее мордашке мелькнула тень. Возможно, Уля тоже заметила это сходство. С нее слетела спесь, и малая лишь дернула плечом. А потом быстро доела овсянку.

А ко мне стала возвращаться тревога и страх. Ведь пока мы воевали с Улей, я закинул главные вопросы на дальнюю полку сознания, которая теперь стала поскрипывать под их весом. Вот–вот обрушится.

Больше частью поэтому я решил хоть чем-то заняться. Открыл холодильник, вытащил яйца. Пощелкал поджигом – конфорка ощерилась голубыми огоньками. Взял сковородку и та привычно звякнула, опустившись на плиту. Плеснул масла, и оно растеклось по чуть щербатому дну сковороды – опять-таки, привычно. Как в нормальном мире.