Ворона
Шрифт:
– Вы чэдная! Очаровательная!
– воскликнул Абдуллаев, и на его смуглом кавказском лице с тонкой ниткой усов отразился восторг.
– Можно и мне бросить стихотворную реплику?
– спросил Александр Сергеевич.
Откуда-то с небес мощно прозвучало божественно-режиссерское:
– Валяйте!
В свете прожектора старый актер бархатным голосом прочитал:
Веселое время!.. Ордынка... Таганка... Страна отдыхала, как пьяный шахтер, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатер. И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова "товарищ" Тебя окликали: "Здорово, старик!" И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста... коррида... крупье... кабаре...
А что еще надо для нищей свободы?
– Бутылка вина, разговор до утра... И помнятся шестидесятые годы - Железной страны золотая пора.
– Как это хорошо, Александр Сергеевич!
– сказала с придыханием Ильинская.
– Какие были годы!
– Было время!
– сказал Александр Сергеевич.
– Были люди!
– сказал Алексей.
– Не знаю, не знаю, - сказала Маша.
– Эти шестидесятники просто нытики какие-то! Шли прямо на предмет, забыв об искусстве. Да, Борхеса среди вас не было.
– Но и Борхес для компании Гоголя и Чехова, думаю, маловат, - сказала Ильинская.
– Вы читали Борхеса?
– спросил Миша.
– Просматривала.
– Пойдемте пить чай, - сказал Абдуллаев.
Медленно, под звуки виолончели, опустился занавес. Актеры вышли на улицу покурить. В парке пели птицы. Было по-июньски светло. У забора еще тлели угли от шашлыка. Миша как бы впервые посмотрел на высокую ель и заметил на кончиках ветвей светло-зеленые молодые наросты. Выше, над елью, было небо, синее, с белыми облаками. Когда долго смотришь на небо, то голова начинает кружиться. Миша опустил голову и посмотрел в даль липовой аллеи, ведущей к новому дому Абдуллаева. А в дом идти не хотелось, так хорошо было на улице.
Между первым и вторым действием прошло два года. Поднялся занавес под взвизги скрипки. На сцене - одна из комнат в доме Абдуллаева. На кровати лежит сильно исхудавший Соловьев. Возле него сидит старый артист Александр Сергеевич.
– Полегчает, - сказал Александр Сергеевич.
– Не умирать же в пятьдесят лет!
– шутливо, но тихо, с одышкой, сказал Соловьев.
Помолчали.
– Надо было раньше Алексею показаться, - сказал Соловьев.
– У тебя сразу шишка на спине выросла?
– Год назад почувствовал вдруг - растет и болит. Начал вспоминать. Вспомнил, что зимой, у гастронома, поскользнулся и упал на спину. Ударился.
– Пройдет, - сказал Александр Сергеевич, хотя не верил в то, что говорил.
– Вспоминаю свое счастливое детство, - еще тише прежнего сказал Соловьев.
– Я ведь деревенский, родился в Воронежской области. Деревня наша замечательная была. Босиком по траве бегал. Кнут сам себе плел, был подпаском. Хорошо. Молоко из-под коровы пил. Зачем мы в Москву приехали? Не понимаю. Учиться, учиться! В Москву, в Москву! Оглядываясь назад, вижу, что все куда-то провалилось... Шампанского бы теперь...
Соловьев затих. Александр Сергеевич в испуге встал. Свет погас. Потянула свою волынку виолончель. Когда свет зажегся - на скамейке в парке сидела Ильинская с книгой в руках.
Александр Сергеевич с Алексеем подошли к ней.
– Соловьев умер, - сказал Александр Сергеевич.
Ильинская уронила книгу на колени, вскрикнула.
– А Абдуллаева все нет, - сказал Алексей.
– Поехал за Машей.
Через полчаса к дому подъехала "скорая". Санитары вынесли тело Соловьева на носилках, погрузили в машину и повезли в морг.
Перед гробом Соловьева в зале прощания стояли: Абдуллаев, Миша, Маша, Ильинская, Александр Сергеевич, Алексей, родственники, бывшие сослуживцы из НИИ.
– Кому теперь ругать жизнь?
– вздохнул Александр Сергеевич.
– Некому, - сказала Ильинская и пошла по липовой аллее к дому.
На застекленной террасе с видом на реку играли в карты Абдуллаев, Алексей, Миша и Маша.
– Надоело играть, - сказала Маша, отбрасывая карты.
– Да и статью мне надо заканчивать.
Маша работала уже год у Абдуллаева, в его газете, главным редактором.
– Я и не думала прежде, что мне так будет нравиться работать в газете. Ведь вот что удивительно: слова для меня приобрели другое значение. Каждое слово на вес золота.
– Например?
– спросил Миша.
– Да вот - первая полоса. На ней должно быть не менее шести материалов, чтобы глаз бежал у читателя, было что посмотреть. А я должна этот глаз каким-то приемом остановить. Я сигналю: "Анатолий Чубайс решил, что чековая приватизация увенчалась полным успехом". Крупно так это, черным, то есть полужирным шрифтом. И все! Понимаешь? Это целое искусство! Я понимаю, Миша, что ты меня можешь назвать изменницей, но книжка моих рассказов, выпущенная два с лишним года назад тиражом в тысячу экземпляров, до сих пор не распродана. И все в той книжке детский лепет. Эти, извини, сопли в сахаре: "Розовые, розовые, розовые лепестки утренней зари..." А тут в номер: "Американская финансовая группа 20-20 рассматривает возможности инвестиций в России". Понимаешь?
Бывший врач кремлевки Алексей, хромая, вышел к рампе с балалайкой, пропел:
Долго в цепях нас держали, Долго нас голод томил. Черные дни миновали, Час искупленья пробил...
– Почему ты не ходишь в черном?
– спросил Миша.
– Тебе очень был к лицу черный цвет. Твои короткие, ершистые черные волосы, черные брови...
– У меня есть черное вечернее платье. Когда-нибудь увидишь.
– Маша, ты прекрасна, изумительна, великолепна!
– сказал Абдуллаев.
– С тобою мы завоюем не только Россию, но и весь мир!
Миша вышел на авансцену и проговорил в зал:
– Вороны способны к сложным формам поведения.
На террасе была плетеная мебель. Кресла-качалки, стулья, круглый стол - все сплетено из белых прутьев хорошего дерева.
Александр Сергеевич сидел в кресле-качалке. Миша сел возле артиста на стул. Миша спросил:
– Вы прочитали мой последний рассказ?
– Да. С удовольствием. Вы в архивах работали?
– Нет. Но о многом из эпохи Грозного вычитал в книгах.
– Сильный и страшный рассказ!
– воскликнул Александр Сергеевич. Как там у вас живых баграми заталкивают под лед в Новгороде! А пьяный царь девок щупает. Очень сильно! Вы взяли прекрасный сюжет из русской истории. Так и нужно. Обязательно художественное произведение должно выражать серьезную, большую мысль. Как говорил Чехов, только то прекрасно, что серьезно. Продолжайте писать, вы талантливый человек!