Вор
Шрифт:
Савелий сидел долго. По спине начал пробегать холодными струйками мороз, а ноги от долгого сиденья застыли. Хотелось пройтись, поразмять застывшие ноги, но он опасался, как бы «тот» не заметил. Однако вставал в своей яме и, согнувшись под кустом, прыгал с ноги на ногу и поводил плечами. Попрыгав, снова садился на лыжи и начинал думать о чем-нибудь хорошем и теплом: «Чай, теперь Арина обед варганит. Дрова-то в печи, ух, как полыхают, и щами пахнет.»
Савелий сопел носом, втягивал морозный воздух и продолжал мечтать:
«А на печи-то жарко… Эхма-а!.. Вот бы забраться-то. Поваляться, полежать, а потом обедать. А после обеда спать на полати. Важнецкое дело!..»
При воспоминании об обеде Савелий почувствовал голод и, вспомнив, что за пазухой у него краюха хлеба, обрадовался. Вынул завернутый в тряпицу хлеб и начал есть. Нарочно долго держал во рту и медленно разжевывал откусанный кусок, чтобы на более долгое время хватило краюхи. Жевал и думал:
«А ежели бы да щей сюда. Вот поставить бы миску на лыжи, и хлебай… Ах, штоб тебе!.. Себя только растравляешь. Ужотко приду, поем.»
Недалеко от низкого кустика отскочило что-то белое и село, почти совсем сливаясь со снегом; только глазки да кончик носа темнели на белом фоне.
«Заяц!»
Савелий бросил недоеденную краюху и машинально потянулся за ружьем. Потом опомнился:
«Не дело это. Заяц штука небольшая, а шуму наделаешь много — спугнешь „того“. Может „он“ вот здесь рядом ходит, кто его знает.»
Заяц посидел, поводил ушами и, не спеша, запрыгал между кустами.
Надоело сидеть, и опять по спине поползли ледяные струйки. Савелий хотел встать и попрыгать, но вдруг съежился и через грядку снега впился взглядом в передние кусты.
За кустами шевелилась черная фигура.
Шибко застучало у Савелия сердце; осторожно протянул он руку и взял ружье. Не отрываясь взглядом от мелькавшей за ветвями фигуры, взвел курок. Курок, поднимаясь, резко щелкнул. Савелий еще более съежился — не услыхал ли «тот». Но «тот» продолжал двигаться к лисе.
«Сейчас!.. Сейчас!.. Как только подойдет брать лису, так и вдарю в „него“ из ружья… Так и шарахну… Сейчас… Сейчас… Вот… Вот…»
Медленно поднимал ружье и вдруг резко опустил его; вытаращив глаза, прилип к снеговой грядке.
«Прошка!.. Сын!.. Быть не может?!.. Нет, он… Его шапка, рысья… Как же так?.. Постой…» — бились в голове мысли.
А Прошка уже совсем вылез из-за кустов и, оглядываясь по сторонам, шел к лисе.
«Да што же это?!. Неужто Прошка?»
Не верит своим глазам Савелий, оглушило его, как громом.
«Да зачем же Прошке лиса? — Ничего худого раньше не замечал он в сыне, — парнишка работящий, смышленый… А тут вона что!.. Как же это?»
Страшная досада охватила Савелия.
«Ох, уж и задам я ему сейчас!.. Ох, уж и узнает он!.. Вор!.. Ах, чортов сват, у отца воровать!»
А Прошка, ничего не подозревая, подходил к лисе. Подошел, осмотрелся вокруг и нагнулся, чтобы взять ее.
Не выдержал Савелий, вскочил во весь рост в своей яме и крикнул во весь голос:
— Стой!.. Стой, подлец!.. Стой!.. Я те!..
Прошка замер на мгновение, потом быстро повернул лыжи и, насколько хватало сил, побежал между редкими кустами.
Савелий торопливо выбросил из ямы лыжи, вылез сам, всунул в ремешки лыж ноги и бросился за ним.
За низкими кустами видно, как Прошка бежал, направляясь на чистое место к оврагу.
— Стой, стервец!.. Стой!.. Убью!.. — орал ему вслед отец.
Но Прошка только ниже нагибался и прибавлял ходу.
«Ах, подлец!.. Подожди!.. — мысленно свирепствовал Савелий. — Подо-жди!.. Я те…»
И опять орал:
— Стой, тебе говорят!.. Сто-о… о…
Выбежав из кустов, Савелий увидал, что расстояние между ним и сыном заметно сокращается.
«Нагоню… Нагоню… А все-таки хлестко, сукин сын, на лыжах ходит… Замучил, стервец…»
Развязал кушак, бросил его на снег, распахнул полушубок и продолжал бежать. Оба быстро перемахнули поле и приближались к оврагу. Савелий был от сына шагах в тридцати. Подбежав к оврагу, Прошка, не думая, махнул вниз. «Свернулся, — подумал Савелий. — Еще шею, подлец, сломает.»
Но, нагнувшись с берега вниз, увидал, что сын благополучно съехал с крутого спуска и бежит по дну оврага. Забрав несколько наискось, Савелий тоже полетел в овраг. Прошка был в десяти шагах; видно было, что он напрягает последние силы, чтобы убежать от отца. На другой берег не поднимается, — боится: сил не хватит. Савелий, молча, прилагая все усилия, шаг за шагом настигал сына. Забрал несколько влево от его следа и, быстро поровнявшись с ним и широко размахнувшись, ударил Прошку по затылку. Прошка кубарем покатился в снег и тут же сделал попытку встать, но Савелий насел на него. Левой рукой схватил за шиворот, а правой, сбив шапку, вцепился в Прошкины волосы. Мотал из стороны в сторону его голову и приговаривал:
— Вот тебе!.. Вот тебе, сукин сын!.. Вот тебе, стервец!.. Будешь помнить, как у отца лис воровать… Вот!.. Вот!.. Вот!..
Прошка катался по снегу и визжал пронзительным голосом:
— Тя… я-я!..Тять!.. Ой!.. Не буду!.. Пу-сти!..
— Врешь, паршивец… Я тебя выучу… Вррешь!..
— Тятька, дай сказать… Ой!.. Тя… я… я!.. Наконец Прошке удалось выскользнуть из отцовских рук. Он откатился от него и, вскочив, побежал в сторону, увязая в снегу.
— Стой!.. Стой, тебе говорят!..
Но Прошка не останавливался.
— Стой, Прошка! Стой. Больше не трону. Отбежав шагов на пятнадцать, Прошка остановился.
— Не буду бить, постой… скажи ты мне на милость, — зачем ты у отца лис крал?.. А?..
Прошка молчал, всхлипывая.
— Ну?
— Ружь… Ружье хотел ку… ку-пить…
— Што-о?
— Ружь… Ружье.
Обрадовался в душе Савелий, думая: «Вон на что парень лис-то крал… Ах, жулик!.. Не на что-нибудь плохое, а на ружье… Ах, он!..» А вслух сказал, сурово нахмурившись: