Волкодав
Шрифт:
Волкодав подумал о Богах, которые одни только, наверное, и знали ответ. ИДИ, сказано было ему. ИДИ И ПРИДЕШЬ…
Потом он вспомнил жрецов, встреченных на причале.
Было дело – в рудники приехал Ученик Близнецов. Приехал выкупать рабов на свободу. Золотом или дорогими каменьями хозяев самоцветного прииска удивить было трудно, но жрец привез нечто гораздо более ценное: невзрачные с виду, крохотные серенькие кристаллы. Знающие люди растворяли их в больших чашах вина и на сутки-двое погружались в блаженство.
Слух о жреце мгновенно распространился по подземельям. Когда же рабы проведали, что выкупал он только единоверцев, все кинулись расспрашивать почитателей Близнецов. Иные, не скупясь, учили друзей священным знакам своей веры и тому, как следовало отвечать на вопрос: «Почему, признавая Единого, мы молимся Близнецам?» другие, наоборот, отмалчивались. Они опасались, что жрец выкупит обманщиков, а истинно верующих освободить уже не сможет.
Серый Пес знать не знал о переполохе в пещерах. Он зыбко плыл между жизнью и смертью, и надсмотрщик не знал, стоило ли тратить на него ежедневную чашку воды.
Жрец пришел в сопровождении Волка, которому было поручено водить его по пещерам. Серый Пес не сразу заметил их, потому что перед ним шествовали вереницы черно-багровых теней, торжественно низвергавшиеся в мерцающую черно-багровую бездну. Волк ткнул его черенком копья, и раб медленно повернул голову.
Жрец оказался на удивление молод. Тогда ему было примерно столько лет, сколько Волкодаву теперь. Несмотря на молодость, его двухцветное одеяние отливало яркими красками, что говорило о немалом сане. Он внимательно посмотрел на раба. Тот был венном: жрец сразу понял это по прядям грязных волос, заплетенных в подобие кос и перетянутых обрывками тряпок. Факел ослепил раба, и он устало опустил веки. Жрецу показалось, будто возле покрытого струпьями плеча шевельнулись лохмотья, и оттуда на миг выглянули два крохотных светящихся глаза. Впрочем, это скорее всего блеснули при огне осколки руды…
«Святы Близнецы, чтимые в трех мирах!» – раздельно проговорил жрец. Волк предупреждал его, что полумертвый раб был диким язычником. Серый Пес действительно довольно долго молчал. Но потом все же ответил:
«И Отец Их, Предвечный и Нерожденный…»
Он хорошо помнил науку старого жреца и знал, как приветствовали друг друга Ученики Близнецов. Старик всегда радовался, когда боннские дети здоровались с ним именно так…
Волк молча стоял за спиной жреца, похлопывая свернутым кнутом по ладони.
«Нет Богов, кроме Близнецов и Отца Их, Предвечного и Нерожденного.» – провозгласил жрец.
Серый Пес ничего не знал о выкупе из неволи, но безошибочное чутье подсказывало ему – от его ответов на вопросы жреца зависело нечто очень важное. Может быть, даже свобода. И жизнь.
Много лет спустя он с неохотой и стыдом вспоминал охватившее его искушение и миг колебания, который – из песни слова не выкинешь – все-таки был.
«Я молюсь своим Богам…» – выговорил он медленно. И закашлялся, уткнувшись лицом в пол.
«Догнивай же в мерзости, ничтожный язычник!» – Ладонь жреца вычертила между ними в воздухе священное знамя – Разделенный Круг. Надсмотрщики видели, как, освобождая единоверцев, он сам промывал гнусные нарывы и перевязывал раны. Но от язычника он отошел, брезгливо подхватив полы двухцветного одеяния. Волк молча ушел следом за ним.
Откуда мог знать Серый Пес, что Боги, которых он не предал тогда, всего через год выведут его из подземного мрака…
Снаружи делалось все светлей. Вот медленно процокала копытами лошадь водовоза. Потом скрипнула, пропуская кого-то, калитка двора. Волкодав слышал, как заворчала свирепая сука, охранявшая двор, но ворчание почти сразу сменилось умильным повизгиванием. Должно быть, пришел кто-то знакомый. Хватит валяться, сказал себе Волкодав. Некоторые тут собирались работы искать. Хорош работник, который спит до обеда…
Беззвучно поднявшись, он накрыл своим одеялом свернувшуюся калачиком Ниилит и тихо двинулся к двери. Нелетучий Мыш тотчас раскрыл глаза и потянулся к нему со своего гвоздя. Вчера он в очередной раз убедился, что бывает, если хотя бы ненадолго оставить Волкодава без присмотра, и повторять оплошность не собирался. Попробуй не возьми его – небось переполошит весь дом. Заверещит, как блажной. Волкодав подставил ему руку, потом нагнулся и потрепал по загривку проснувшегося щенка. С кем, с кем, а с собаками он ладил отлично. Куда лучше, чем с людьми. Спи, мысленно велел щенку Волкодав. Пушистый хвостик вильнул туда-сюда по полу, и сонный малыш снова опустил голову на лапы. Подняв сапоги, Волкодав вышел и притворил за собой дверь.
Выбравшись на крыльцо, он немедля понял, кого приветствовала скрипучей песней калитка. На толстом бревне, уложенном вдоль забора нарочно для захожих гостей, сидел и грелся на ласковом утреннем солнышке старый Варох. Внучок, устроившийся у его ног, гладил собаку, тащил из мохнатого уха толстого, насосавшегося клеща. А на коленях у старика лежал сверток. Длинный, узкий сверток. Волкодав без труда догадался, что именно прикрывала от сглаза плотная рогожа.
Он остановился на верхней ступеньке крыльца, не очень понимая, как себя вести. Между тем старик открыл глаза и сразу посмотрел на него.
– Здравствуй, мастер, – без особой охоты поздоровался Волкодав. Был бы сегван помоложе, он, пожалуй, и вовсе бы промолчал.
– И ты здравствуй, – отозвался Варох. И добавил, помедлив: – Подойди, парень. Уважь старика. Делать нечего, Волкодав подошел.
– Сядь, – сказал мастер и похлопал ладонью по гладкому бревну рядом с собой. – Я хочу кое-что тебе рассказать…
Волкодав сел, искоса поглядывая на внучка, который тем временем оседлал псицу и дергал длинную шерсть, упрашивая встать и покатать его по двору. Собака вставать не хотела и только беззлобно морщила нос.
– Ты, верно, заметил, что мастерская моя не та, что была раньше, – начал старый сегван. – Когда-то рядом со мной трудились два моих сына. Даже витязи из крома приходили заказывать у нас щиты и ножны к мечам…
Волкодав молча слушал его, косясь на отблески бронзы между растрепавшимися кое-где нитями рогожи.
– Я пришел сюда, в Галирад, еще до великой битвы у Трех Холмов, когда жадности островных кунсов был положен предел, – продолжал мастер Варох. – Ты, парень, верно, сражался тогда?