Волки
Шрифт:
Глаз глядел на него серьезно и значительно, совершенно как живой. На мгновение Косте даже показалось, что эта стеклянная тварь подмигнула ему.
Это уже получалась форменная чертовщина, нечто прямо-таки гофмановское…
Он поднял с дорожки глаз.
«Ах, он был, знаете ли, очень, очень интересный мужчина… Даже, знаете ли, искусственный глаз его не портил нисколько, – очень великолепно выглядел, как настоящий! Жорик говорил, что выписал его из Лондона…»
Да, но какое отношение лондонский глаз Георгия Леснянского имеет к грузинскому князю Арчилу Авалиани?..
Стоп!
Костю точно шилом кольнуло. Он вскочил, бережно завернул свою диковинную находку в носовой платок и, крепко зажав его в кулаке, быстро пошел из сада.
Он шагал по улицам, весь уйдя в себя, в свои мысли. ничего не видя и не слыша. Еще не вполне уверенный в правильности своей догадки, блеснувшей из всего того, что стремительно пронеслось у него в голове (писклявый голосок Изваловой, навязчивая дружба Авалиани, сеньор Пазиелло с его ножами, вчерашний обед в кафе, где за соседним столиком сидел поразивший его необыкновенным сходством с грузинским князем молодой человек – кладбищенский художник Мухаметжанов), он знал твердо одно: Авалиани – это маска, ширма. Человек, выдающий себя за Арчила Авалиани, на самом деле есть кто-то другой, скрывающий свое собственное имя…
И вот тут-то Костя отчетливо вспомнил ту интонацию, о какой этот человек, расставаясь с ним ночью после ресторана, передавал привет тете…
Интонация была явно издевательской.
– Георгий Федорович Леснянский! – вслух, довольно громко произнес Костя, словно слепой натыкаясь на какого-то солидного гражданина, стоящего возле киоска с горячими пирожками.
– Вы обознались, – прошамкал набитым ртом гражданин, тараща глаза и переставая жевать.
– Обознался? Нет, не думаю, – вежливо ответил Костя, рассеянно улыбаясь озадаченному пожирателю пирожков.
Две телеграммы
Если бы с той минуты, как Костя покинул городской сад, сжимая в потной ладони свою находку, и далее в течение всего дня возле него находился наблюдатель, сопутствующий ему во всех его перемещениях по городу, и если бы этот наблюдатель не был посвящен в смысл Костиных действий, а только бы следил за ним со стороны, он, вероятно, не понял бы ничего, даже если бы ничего не пропустил, – настолько для стороннего глаза Костины поступки представились бы странными, необъяснимыми и лишенными видимой связи.
Прежде всего Костя направился в городскую милицию и с помощью милицейского начальства деликатно вызнал у директора цирка, кто поступал к нему на работу в последние месяц-полтора. Директор справился у своей секретарши и назвал несколько фамилий. Среди разных других имен он назвал и Арчила Авалиани.
Ни о чем больше расспрашивать Костя не стал. Из милиции он мотнулся в местный музей по истории края и озадачил сотрудников, пожелав видеть материалы, относящиеся к прошлому кугуш-кабанского цирка. Цирком музей не занимался и никаких материалов о нем не хранил. Сконфуженные сотрудники для своего оправдания достали даже какую-то директиву с печатями и подписями, предписывающую им программу действий – на что направлять внимание, что собирать. Цирк в директиве не значился.
– Может быть, в городе есть какие-нибудь знатоки местной жизни, памятливые старожилы? В каждом городе непременно есть такие…
Нет, и знатоков музейные сотрудники не могли указать. Знатоки тоже не были обозначены в директиве.
К счастью, этот Костин разговор с музейными работниками слышала старушка кассирша, продававшая у входа билеты, брошюрки на плохой бумаге, главным же образом занятая вязаньем шерстяного носка.
– А вам что, собственно, нужно? – спросила она, не переставая мелко и быстро шевелить спицами.
– Небольшая справка: гастролировал ли в Кугуш-Кабане такой цирковой артист – Джованни Пазиелло, и когда это было…
– Пазиелло? Ну, как же, помню! Фокусник? Змей изо рта вынимал. Я же тогда в цирке билетершей служила. Только это было очень давно…
– А все-таки?
– Это можно высчитать. Леночка родилась у меня в двадцать шестом, и в тот же год я в цирк поступила… А Пазиелло приезжал либо в двадцать седьмом, либо в двадцать восьмом… Какой красивый был мужчина! Женщины ему цветы дарили, сами назначали свидания… У него здесь даже история приключилась. Муж одной женщины подстерег их и чуть не застрелил обоих из пистолета!
Костя мысленно прикинул: двадцать седьмой год… Да, соответствует вполне…
– А не помните ли вы такой его номер – с ножами?
– Как же не помнить! Кто-нибудь из зрителей непременно в обморок падал. Я так, например, смотреть не могла, всегда отворачивалась…
– Мне говорили, он с мальчиками этот номер проделывал. Это его мальчики были?
– Зачем его? Нанимал. Из наших, местных. От охотников отбою не было. По три рубля, однако, за каждый раз платил. В те времена это, знаете, какие деньги были!
Фантастическая надежда вдруг затеплилась у Кости.
– А не помните ли вы кого-нибудь из тех мальчиков, что выступали с Пазиелло?
– Ну, что вы! Столько лет… Да я и тогда не знала.
Костя поблагодарил и откланялся.
В замысле у него было еще одно мероприятие.
– Укажи мне какого-нибудь настоящего стопроцентного грузина, – попросил он Баранникова, позвонив из уличного автомата.
Виктору, чувствовалось, было некогда, в кабинете его находились люди, и, отвечая кое-как Косте, он разговаривал еще и с теми, кто был в его кабинете.
– Что значит – стопроцентного?
– Ну… чтоб знал язык, мог поговорить с другим грузином.
– Иди на базар, там их во фруктовых рядах сколько хочешь. Все кавказские диалекты, на выбор.
– Нет, это не подходит.
– Тогда погоди…
Минуты полторы телефонный провод доносил только отдаленное хлопанье дверей, невнятые голоса.
– Алло! – вместе с треском мембраны возник в трубке голос Виктора. – Вот тут один знающий человек подсказывает – у городского военкома шофер грузин. Солдат. Имеешь представление, где военкомат?