Волки Лозарга
Шрифт:
– Не собираетесь же вы держать меня здесь до конца моих дней?
– Кто может предвидеть, когда наступит конец? – вздохнул маркиз, закатив глаза к потолку. – Во всяком случае, не бойтесь: я не лишу вас возможности дышать нашим чистым горным воздухом, но… только в моем обществе.
– Напрасно вы так уверены в себе, маркиз! Все может повернуться не так, как вам угодно. Вы забываете, что есть еще и бог!
– Так попросите его раскрыть перед вами двери этого дома. А я отказываюсь. Годивелла… я есть хочу…
Не в состоянии слушать дальше и не желая показать этому монстру свою растерянность, Гортензия снова направилась к себе. Но на лестнице она столкнулась с Гарланом.
– Тихо! – шепнул он ей. – Не шумите!
– Вы меня напугали, – прошептала Гортензия в ответ.
– Не меня надо вам бояться. Я вчера вечером и сегодня утром все слышал… Нужно соблюдать осторожность. Этот человек безумец… опасный безумец…
– Он держит меня здесь взаперти. Чего мне, по-вашему, еще бояться?
– Яда… Я знаю, у него есть яд. Из моей лаборатории пропал один флакон… Он бережет его для меня.
Взглянув на потерянное лицо этого бедняги, Гортензия подумала, что неизвестно, кто из них более безумен, и захотела утешить Гарлана.
– Зачем ему избавляться от вас? Ведь вы всегда верно ему служили.
– Именно потому, что я больше стал не нужен. Идемте наверх! Он может услышать. И вообще я боюсь, он меня теперь не выносит. На моем лице отражается его гадкая душа. Вот он и хочет моей погибели.
– Так уезжайте! Что вам-то здесь делать?
– Куда мне ехать? Это мой дом… мой предок Бернар де Гарлаан владел им… Я знаю, что сокровище здесь… оно ждет меня. Вот и остался искать. Но я хочу жить! Вот и питаюсь молоком и тем, что где-нибудь раздобуду. Так было до вашего приезда. А теперь опять начну.
– Зачем? Я же здесь.
Бедняга с жалким видом покачал головой.
– Да, вы здесь. Но, может быть, ненадолго. Вам бы тоже надо пить молоко.
Снизу раздались шаги. Гортензия метнулась в свою комнату, Гарлан – на третий этаж. Вернувшись к себе, Гортензия подошла к окну и растворила его. Лицо ее залило потоками дождя, но она не закрыла окно. Ей было приятно ощущать на своей разгоряченной коже эти прохладные струи. Гортензия мечтательно взглянула на строгий изумительный пейзаж, раскинувшийся у ее ног.
До сих пор мысль о побеге через окно казалась ей безумной. Без крепкой веревки невозможно было спуститься с высокой стены. А где достать такую длинную веревку? Сделать из простыней, как поступали герои приключенческих романов? Длины простыней не хватит, или придется их рвать на слишком тонкие лоскуты. А ведь Комбер был всего лишь в одном лье отсюда… Теперь ей казалось, что он бесконечно далеко…
Сколько времени придется пробыть пленницей в этом замке, который скоро накроет зима? Она не сомневалась: Жан и Франсуа предпримут даже невозможное, лишь бы вызволить ее отсюда, но что они могут против этой старой крепости и непоколебимой воли маркиза? Удастся ли им вовремя освободить ее?
Как только она об этом подумала, ею снова овладела тревога. «Ненадолго?» Значило ли это, что она больше, чем хотела, поверила в россказни этого безумца Гарлана? Быть может, после всех этих высоких заверений в любви маркиз, устав от ее сопротивления, задумает избавиться от нее, как от досадной помехи? До сих пор он без колебаний устранял со своего пути всех, кто ему мешал… И, что бы там ни говорила Годивелла, кто знает, чем бы закончилась та ночь, если бы Жан не пришел за Гортензией и не помог ей бежать через часовню…
Нет, этого не может быть! Никогда Годивелла не стала бы помощницей в таком деле. В этом Гортензия была абсолютно уверена. Однако чуть позже, переодевшись в одно из своих старых платьев, она спустилась на кухню, выпила там большой стакан молока, закусив хлебом с маслом и медом, которые она сама себе приготовила, что позволило ей потом объявить, что она не голодна и обедать не будет.
– Я не позволю вам напихиваться только хлебом и медом, – проворчала Годивелла, недовольная, что не отдали должное ее кулинарному искусству. – Постарайтесь к вечеру нагулять аппетит. Будут грибной суп и пирожки с сыром.
Гортензия любила и то, и другое, к тому же старой кухарке эти блюда отлично удавались, но судьбой ей было предрешено вечером не проглотить ни кусочка.
Годивелла с важностью дьякона во время службы поставила на стол огромную супницу, сняла крышку, и по комнате тут же распространился божественный запах. Вдруг у Эжена Гарлана начался настоящий приступ бешенства: вскочив с места, он указал на супницу дрожащим пальцем и завопил:
– Уберите это! Сейчас же уберите, подручная дьявола! Это смерть! Мы все умрем…
– Смерть? Мой суп? – возмущенно запротестовала Годивелла. – Это что еще за новости?
– Я знаю, что говорю! Не ешьте это, госпожа Гортензия, иначе заснете и не проснетесь! Говорю вам, они хотят вас убить! Я не позволю им…
И прежде, чем ему успели помешать, Гарлан схватил супницу за ручки и грохнул ее о каменный пол. По плиткам растеклась густая жидкость. Маркиз отреагировал мгновенно. Он поднялся из-за стола и, схватив своего бывшего сообщника за поношенный ворот, поволок его к двери.
– Вон! – вопил он. – Убирайтесь! Я достаточно терпел вас, старый болван! Больше вы не будете топтаться здесь, в этом доме! Вон отсюда, жалкая старая рухлядь!
От бешенства силы его удесятерились, он злобно потряс старика, приподняв его за шиворот, бросил, снова схватил и выволок в коридор. Гарлан кричал, пытался вырваться, но силы были неравны. Гортензия в ужасе выбежала за ними.
– Оставьте! Вы убьете его!
– Ничего, не помрет, старый черт! Отойдите! Я больше не желаю видеть его! Годивелла, открой дверь!