Чтение онлайн

Стреляют беспрерывно, но выстрелов я не слышу, потому что хочу слышать только человеческое дыхание: это для меня сейчас самое важное. Оступаюсь и оказываюсь по пояс в воде. Вещмешок намокает и становится тяжелее вдвое. Иду, скользя уже и ногами и руками. Когда же берег?

Вспышка, взрыв, фонтан воды и понтон расходится. Я тону, но кто-то с силой хватает меня за руку и бросает на берег. Земля! Встаю. Опять осветительная ракета. Раздается голос Капустина:

— Батарея за мной! Не отставать. Командиры отделений, проследите за своими людьми.

Я, насквозь промокший, в хлюпающих сапогах, бегу сосредоточенно и деловито, стремясь согреться.

Сбоку от нас бежит взводный. Он бежит легко и даже с улыбкой. Вполоборота ко мне, тараторя о злом макароннике Жукове, вприпрыжку несется мой земляк Евстратов. Рядом, тяжело сопя, воткнувшись взглядом в землю, громыхает ленинградец Нифонтов.

— Батарея! — командует комбат. — Стой! Привал! Всем переобуться, сменить сырые портянки.

Я, как и все, развязываю вещмешок, но у меня все мокрое, хоть выжимай. Ко мне подходит Воронов:

— Что, утопленник, сухих портянок нет?

— Нет, товарищ сержант, — сокрушаюсь я.

— Держите. — И протягивает мне свои. — В следующий раз спасать не стану. Внимательнее надо быть.

— Спасибо, товарищ сержант. А почему понтон разошелся? — спрашиваю я.

— Видели, перед вами двое в воду упали? Так вот, те, которые за крепежом следить должны были, бросились их спасать, забыв про свои обязанности. Каждый должен заниматься своим делом! — констатирует он и уходит.

Часа через полтора мы влетаем в автопарк. И тут же вся техника приходит в движение. Двигатели тягачей, фургонов, заправщиков, один за другим, словно рассчитываясь по порядку, начинают гудеть, и машины окутываются выхлопными газами. Первыми из автопарка выезжают связисты, потом эвээмщики, за ними дизелисты, и наконец из ангара появляется головка ракеты.

Ко мне подбегает запыхавшийся Нифонтов и выпаливает:

— Тебя требует старшина! Он в фургоне у связистов.

Все еще помня «отеческий взгляд» старшины при подъеме по тревоге, я пулей влетаю в указанный фургон и вытягиваюсь перед старшиной. Жуков, разморенный теплом топящейся буржуйки, расстегнув гимнастерку и сняв ремень, сидит, развалившись, в вертящемся кресле. Но и сидя, старшина умудряется смотреть на меня своими сизо-карими глазами сверху вниз, притом с непонятным выражением превосходства.

Кивнув подбородком, он сухо говорит:

— Вот вам, Якушин, комплект обмундирования. Забирайте и переодевайтесь.

Передо мной на скамейке лежит все — от нижнего белья до шапки, а под скамейкой сапоги моего сорок третьего размера…

К рассвету второго дня учений мы прибываем на пусковую площадку. Моя обязанность — установить заземление. Я освобождаю от крепежа бур, похожий на отбойный молоток шахтера, только вдвое больше, снимаю его с машины и тащу за тридцать метров от точки запуска ракеты. Вкручиваю бур в грунт, закрепляю на нем провод и, распрямившись, смотрю на офицеров и солдат батареи, разгоряченных работой, с разрумянившимися лицами, которые ловко лавируют на бетонной площадке между заправщиками, ЭВМ, радиостанцией оперативного штаба, дизелями, генераторами, разбросанными там и сям кабелями, трубопроводами и шлангами.

Воронов машет мне рукой, подзывая к себе, и ставит меня к пульту управления подъемом ракеты. Я включаю двигатели, левой рукой берусь за штурвал гидравлики, а правой работаю реостатом. Я совершенно не задумываюсь над этими операциями, только слежу за стрелой, которую поднимаю мощными гидравлическими домкратами. Сержант, отрабатывая со мной на тренажере комплекс действий по подготовке к старту ракеты, довел мою работу до автоматизма. Стрела идет вверх, идет ровно, без рывков и колебаний. И когда она достигает вертикального положения, я тросами отрываю от платформы многотонный стол, с которого должна стартовать ракета. Я направляю его на торчащие из бетона болты и с помощью «номеров расчета», то есть бойцов, пропускаю эти болты в специальные отверстия в днище стола и ставлю. Мощными гайками стол намертво притягивается к бетону, и к нему подкатывается тележка с ракетой. К тележке цепляются те же тросы, на которых опускался стол, и я начинаю подъем. Задача у меня простая — поставить ракету на стол. Однако и на тренажере, и на практических занятиях далеко не каждому, в том числе и офицеру, удавалось поднимать эту многотонную махину без рывков и раскачки. А при работе с боевой ракетой, вооруженной атомной боеголовкой, рывки и раскачки вообще недопустимы. Вначале я веду подъем достаточно быстро, а потом расчетливо — сантиметр за сантиметром. Я почти не гляжу на приборы, я нутром чувствую, как идет подъем. И вот ракета на столе!

Когда много времени проводишь с ракетной техникой, как-то совершенно забываешь о ее назначении. И только иногда, зацепившись взглядом за красавицу-ракету, вдруг понимаешь: да ведь это же смерть! Ее головная моноблочная ядерная мощность 300 килограммов. А дальность стрельбы — 1200 километров.

Полукругом около меня стоит начальство во главе с генералом Ивановым. Я вижу, как сходит напряжение с их лиц и появляются улыбки. Генерал, важно покачивая плечами, подходит ко мне, пожимает руку и говорит:

— Молодцом! Думаю, что и дальше будете служить с тем же усердием.

Мне тогда казалось, что Воронов рад моему успеху больше, чем я сам. С искрящимися глазами он подбегает к комбату:

— Захар Александрович, кто прав? Я вам сразу говорил, что Якушин поставит эту дурочку! Чутье у него. Можете меня хоть сегодня демобилизовывать!

Но комбат лишь чуть заметно улыбается. Только Воробьев стоит молча, и мне кажется, что смотрит он на меня с затаенной завистью.

Дальше ракету доводят до ума винтовыми домкратами, опускают рабочие площадки, осуществляют заправку, проводят контрольные проверки и т. д.

Ученья заканчиваются в день запуска Советским Союзом второго искусственного спутника земли с собакой Лайкой.

Перед Новым 1958 годом клуб выдраен и вычищен до блеска. В фойе стоит огромная, чуть ли не до потолка, наряженная елка. Отовсюду свисают гирлянды. серебристые звездочки и снежинки… А вот и то, что я ищу — новогодняя стенгазета. Я ее внимательно просматриваю, но своей заметки, над которой столько мучился, не нахожу. Расстроенный, я иду за кулисы.

Мне сегодня предстоит еще петь в концерте нашей и колхозной самодеятельности. Однако минут за пятнадцать до начала концерта меня находит Понько, дает газету «Красная Звезда» и говорит:

— Здесь вас напечатали. Поздравляю!

Я растерянно смотрю на замполита, дрожащими руками беру газету, раскрываю ее, но как ни напрягаю зрение, разглядеть ничего не могу.

— Спрячьтесь куда-нибудь и спокойно почитайте, чадо вы мое, — улыбается полковник. — Материал большой, не на ходу же читать.