Волгины
Шрифт:
Заговорщицки понизив голос, Таня рассказала матери то, о чем, как ей казалось недавно, она никому не могла рассказать.
— Нет, милая, ты определенно нездорова, — нахмурив брови, проговорила Александра Михайловна, когда Таня закончила свой торопливый, не совсем связный рассказ.
Ни одна мать на свете не может равнодушно выслушать подобное известие, и самая добрая и любящая из матерей не в состоянии подавить хотя бы мимолетной неприязни к человеку, готовящемуся стать мужем любимой дочери.
— Уж больно скоро это у вас получилось. На Новый год познакомились, а через три недели уже и свадьба.
— Не через три недели, — нетерпеливо перебила Таня. — Мы же не сейчас будем жениться. Я только буду его невестой. А поженимся мы потом, когда я закончу институт.
— Где уж там… — махнула рукой Александра Михайловна. — Раз это уже началось, какой уж тут институт!
Ластясь к матери, Таня виновато заглядывала ей в глаза.
— Не сердись, мама. Вот, ей-богу, я буду учиться. А Юрий и вправду меня любит.
— Откуда ты это знаешь? Ты-то разве понимаешь, что такое любовь? Разлил он перед тобой патоку, а ты и раскисла. Эх, дитя мое несмышленое. Ты хоть скажи: положительный он или из тех, что по разу в год женятся?
— Мама, как это пошло! — обиженно воскликнула Таня и на глазах ее выступили слезы. — Никогда не говори об этом…
Александра Михайловна вздохнула:
— Ну и преподнесла ты мне сюрприз.
Первое волнение улеглось, и мать с дочерью погрузились: в раздумье. Ничем не нарушаемая тишина держала их точно в оцепенении.
— И отцу надо сказать, — грустно промолвила Александра Михайловна.
— Юрий завтра придет к нам, мама, — сказала Таня. — Он должен поговорить с тобой и папой.
— Эх, если бы он оказался хорошим человеком.
— Он хороший, мама. Очень хороший, умный…
— А как же институт? — вздыхала Александра Михайловна. — Подумай, доченька. Ведь от этого будет зависеть вся твоя жизнь. Не торопись. Приглядись. Пусть он походит к нам. И мы хорошенько узнаем его. Твой отец три года за мной ухаживал. Я заглаза знала, о чем он думает.
— Раньше, мама, и так бывало: приезжали, сватали, а через три дня свадьба, — возразила Таня. — Невеста до этого своего жениха и в глаза не видывала.
— Ладно уж. Ты все знаешь, — отмахнулась Александра Михайловна.
…На другой день вечером пришел Юрий, и Александра Михайловна и Прохор Матвеевич дали согласие выдать за него Таню. Было решено сыграть свадьбу после окончания третьего курса, в конце июня.
Однажды, придя поздно вечером из театра, Виктор обнаружил на своем столике письмо и с сильно забившимся сердцем, точно увидел самого близкого друга, разорвал конверт, стал нетерпеливо читать написанные знакомым почерком строки.
Любимец полка, воздушный озорник Родя Полубояров писал:
«Здорово, Витька. Как тебе не стыдно, сундук несчастный. Куда ты залетел — ни слуху о тебе, ни духу? Как живешь, как проходит твой отпуск? Видать, как ни хорошо в армии, а дома веселее. Кстати, тебе повезло — отпусков больше не дают… Не забыл ли ты своих друзей — ястребков? Или тебя там сладкими пирогами закормили? Или, чего доброго, женился?
У нас все по-старому: полеты, полеты и полеты. Что-то начальство стало гонять здорово. И „старик“ наш так растолстел — уже в кабину самолета не влезает, а ведь был когда-то первейший истребитель, — на Халхин-Голе самураям пить давал.
Сообщаю печальную новость: Сема Грушевский разбился. Не вышел из штопора, и выпрыгнуть не смог — прижало. Не летали после этого два дня.
На днях видели над собой непрошенного гостя. Летел на высоте четырех тысяч. Ребята просились погонять — не разрешили. Был слух: будто нечаянно перелетел. А в общем, пока ничего особенного. Набирайся побольше сил, отдыхай и возвращайся скорее. Мы тут часто вспоминаем о тебе. На Новый год подняли за тебя чарку. Привет от Ельки — скучает».
Виктор несколько раз прочитал письмо. Армейская жизнь предстала перед ним: строгий, размеренный порядок в полку, резкий холодок утра над взлетными площадками, шмелиный гул моторов, первые лучи солнца, отсвечивающие тусклым серебром на смоченных росой плоскостях самолетов, свободные полеты у границы, за которой в утреннем тумане тонут острые башенные шпили незнакомых городов — чужая, загадочная земля. При виде ее на душе Виктора всегда почему-то становилось беспокойно.
Может быть, в такое солнечное утро и погиб Сема Грушевский? Виктор вспомнил пухлощекое лицо Семы, его пристрастие к азартным играм и ко всему, в чем таился риск его пространные, полные юмора рассказы о родной Киевщине; об украинских яснооких девчатах и звездных ночах над Днепром, и терпкая жалость коснулась его сердца.
Вспомнились и другие товарищи — веселые и насмешливые, их колючие, как иглы шиповника, шутки, «старик», командир полка — герой Халхин-Гола, то добрый и делающий поблажки, то крутой и требовательный, не дающий спуску за самую ничтожную оплошность…
Вспомнилась Елька, тоненькая и хрупкая литовка — дочь местного часовщика, лицом похожая на тех мадонн, какие печально и кротко глядят из-под деревянных навесов на перекрестках польских дорог.
«Скоро я их всех увижу, — подумал Виктор, — и потечет моя жизнь по-старому».
На другой день он ходил по городу с чувством человека, прощающегося с родными местами. Ему было грустно при мысли, что уезжает он на неопределенный срок. Прекращение отпусков его сильно тревожило. События на Западе вновь начали волновать, и в письме Роди он уловил какую-то недоговоренность.
Сейчас ему были особенно дороги и эти знакомые с детства улицы, по которым он бегал еще школьником, и засыпанный снегом городской сад, с длинными обмерзшими скамьями, обнаженными серыми статуями, бездействующими фонтанами и елкой, которую все еще не уносили из сада, и она стояла в тяжелом снежном одеянии, как в лесу, и расцвеченные ярко размалеванными афишами входы в кино, и прозрачные, по-зимнему неуютные скверы с бегающими на коньках мальчишками.
Проходя мимо аэроклуба, Виктор замедлил шаги. За время отпуска ему не раз хотелось зайти в это массивное трехэтажное здание с лепными масками в простенках между огромных прозрачных окон. Но, уходя в отпуск, он дал зарок забыть все, что имело отношение к авиации.