Волгарь
Шрифт:
После таких-то ночей скверных стал казак мрачен и зол, лютовал над дворнею. Жалел он свою подурневшую супружницу, но, чтоб утешить ее, не мог он никак через себя переступить. Хозяйской беде помогла бедовая девка Палашка, что давно положила глаз на Ефима. Решила она, что теперь самое время ей прельстить его.
С этой целью, когда прилегла Степанида поспать после обеда, подкарауливала Палашка хозяина на конюшне. Ничего не подозревающий Ефим вошел туда, чтоб проверить, ладно ли новый конюх службу справляет, и услышал тихий Палашкин голосок:
– Ефим Харитоныч, батюшка, чтой-то ты все такой невеселый ходишь? Ступай ко мне, я тебе тоску-то враз развею.
Палашка ничего не боялась, когда затевала эту проделку. Сладость плотского греха познала она еще в пятнадцатое свое лето, а за четыре года так научилась мужиков прельщать своим ладным упругим телом, что и святой бы не устоял.
Когда Ефим обернулся на девичий голос, то его ажно затрясло от вожделения: девка задрала подол, заголив себя до самого пояса, и стояла к хозяину с выставленным задом, бесстыдно гладя себя по ягодицам.
Казак чуть ли не бегом подлетел к девке, которая зазывно посмеивалась, прижался к ней всем телом, выпростал из рубашки ее маленькие упругие грудки и стал мять их одной рукой, а другой принялся шарить ей в низу живота. Палашка изогнулась, томно постанывая и, еще сильней разведя ноги, стала тереться об Ефима выпяченным задом. Не в силах более сдержаться, казак выпростал из штанов свое орудие и вставил его Палашке. Девка взвизгнула приглушенно и попыталась еще более насадить себя на копье, столь сладко терзавшее ее нутро.
Со звериным рычанием хозяин, не помня себя, яростно всаживался в сочную тесную плоть Палашки, пока оба они не повалились в душистое сено в полном довольстве друг другом...
С этого дня так и повелось: днем, пока болезная Степанида Яковлевна почивала, Ефим с Палашкою тешился всяко, а ночью ублажал по мере сил супружницу, вызывая в памяти образ все той же похотливой Палашки.
Не ведавшая про такой расклад купчиха успокоилась, насытившись мужниными ласками. Ефим доволен был, что не плачет более жена его, не смотрит просящими глазами, вынимая из него душу. Ну а Палашка, она Палашка и есть, ей лишь бы поваляться всласть с крепким мужичком, а там хоть трава не расти!
ГЛАВА 21
...Никто из завсегдатаев окраинной царицынской корчмы, где можно было не только поесть, но и выпить в обход царевых кабаков дешевого зелья, не знал, откуда появилась вдруг у старого корчмаря Фомы Лукова пригожая взрослая дочь. Ну, дочь она, может, и не дочь вовсе, а и не жена и не полюбовница. Звали пришлую красавицу Любавой, и была она гордою и своенравной чрезмерно. И как-то так быстро прибрала к своим рукам все хозяйство старого Фомы.
Такой оборот делу, конечно, только на пользу пошел: корчмарем Фома был никудышным, только на тайной торговле винной и держался, и ходили к нему только самые захудалые жители. Любава порядок в раз навела: чистотою корчма засверкала отменной, кушанья не в пример лучше стали, да и винище теперь не самое поганое там прикупалось.
Только смущал людей такой оборот. Знали все, что старик Луков зело жаден был, и никто ума приложить не мог, с чего бы он на старости лет взял и раздобрел так, что почти отдал свое заведение какой-то девке. Покумекали так люди, ничего не надумали, да и бросили. Хорошо в корчме – ну и ладно! Была б ества справная да выпивка добрая, а про остальное и заботиться не след.
Через год всплыли старые разговоры, когда преставился Фома, и стала Любава полноправной хозяйкою. Многие мужики стали домогаться до красавицы-корчмарки, да все бес толку. Оно, конечно, удивительно, что девка в самом соку мужиков чурается, так ведь и не такое случалось. Иное странно: ежели какой мужик али там парень после Любавиного отказа упираться зачнет да попытается к девке силой приступиться, так непременно содеется с ним что-нибудь пакостное.
Улыбнется так недобро Любава наглому ухажеру, так у того руки и опускаются. А опосля или до дому, который через два двора от корчмы, мужик до утра дойти не может, или собаки его подерут шибко, а то и упадет на ровном месте, бедолага, да так, что целую седмицу хромать будет.
Но от странностей этих охотничков до Любавиных прелестей не поубавилось. Каждый думал, что уж он-то всем хорош, и отказу никак не будет. Вот и множились байки о разнообразных пакостях, кои насылала неприступная девка. Однажды даже такое учинилось. Порешили трое отчаянных молодцев изловить Любаву, да и снасильничать по очереди, рассудив, что с троими-то она уж точно не управится. Да только вышло так, что намяли парни друг другу бока самым знатным образом из-за того, что перессорились, кто ж из них первый девку обротает. А зловредная красавица посмеялась лишь, глядя на дерущихся не своей волей дурней, да и пошла себе спокойнехонько.
И само собой, дошли слухи до Ефима, что появилась в Царицыне такая непростая девица, что никто с ней совладать не может.
К тому времени вполне неплохо жилось казаку: богатая купчиха, любящая жена Степанида Яковлевна, во всем мужу потакала. А что постылой была она Ефиму, так на то Палашка имелась, скрашивала хозяйскую жизнь неуемным своим блудом.
И рос сынок у Парфеновых: шалун и проказник Прокл-Прошенька, коему уже второй годик шел. Был мальчонка тем единственным, что ценил Ефим больше жизни, готов был казак за сына горло любому перегрызть.
Все бы ладно продолжалось в семействе Парфеновском, кабы не душа Ефима неуемная. Временами такая тоска накатывала на казака, что делался он мрачен и буен. Все дворовые боялись в эти дни хозяина, прятались от него, чтобы не попасть под горячую руку. Дюже тяжелой была господская рука. Да и сам Ефим понимал, что не дело неповинных людей тумаками потчевать почем зря, потому и начал он опять по кабакам похаживать, благо, денег ему теперь доставало.
Когда ж, будучи изрядно во хмелю, услыхал казак от своих случайных собутыльников про Любаву, то не поверил им нисколько и готов был об заклад побиться, что нет такой бабы, которая устоит перед ним. Такая задумка мужикам по сердцу пришлась, и тут же ударили они с Ефимом по рукам, что ежели он девку не соблазнит, то будет поить их допьяна целую седмицу. Хмельная троица отправилась в корчму, дабы Ефим воочию убедился, какова собой Любава.
Отворив низковатую дверь, казак с порога заплетающимся языком, но очень громко спросил:
– Ну и где хозяйка? Где эта красавица несказанная?
Все, кто сидел в корчме, оборотились к нему. На лицах людей было написано удивление, смешанное с ожиданием новой потехи.
Ефим со товарищи расселись за свободным столом, спихнув какого-то пьяненького мужичонку, и потребовали подать себе хмельного зелья. Казак, развалясь на лавке, ожидал появления хозяйки. Когда ж та вышла, мир вокруг Ефима стремительно завертелся.