Волгарь
Шрифт:
Наконец битва пошла по-честному – один на один, но казаки дрались уже из последних сил, Григорий едва держался в седле, и противник все чаще и чаще оставлял на его теле кровавые отметины... Ефим, ухитрившись достать своего противника и пронзить ему горло, поспешил на выручку другу, но было уже поздно: злобный перс разрубил Григорию плечо, и тот свалился с коня. С яростным криком Ефим, забыв о собственных ранах, бросился на последнего оставшегося в живых врага и просто развалил его на две части до самого седла...
Соскочив с коня, казак кинулся к израненному другу. Уложив его голову на колени, Ефим отер струйку крови, сбегавшую из уголка Григорьева рта, и влил ему несколько капель воды из походной баклажки. Раны Григория были ужасны: правая рука располосована вдоль, плечо глубоко разрублено, а кровь струилась не только из этих ран, но и из многочисленных сабельных порезов по всему телу, и не унималась, несмотря на все старания Ефима. Молодой казак понимал, что не сможет спасти старшего друга, но никак не мог с этим смириться. Он развел костер, бережно уложил тяжело раненного Григория на конские попоны и, как мог, перевязал его. Потом занялся своей болячкой. Как ни странно, хотя бедро Ефима вначале сильно кровоточило, рана оказалась неглубокой, так, скользящий порез. Более никаких повреждений он не получил, словно и не было только что жестокой сечи.
Когда позднее Ефим задумался над этим, он понял, что прав был батюшка, блаженной памяти казак Харитон Парфенов, бережет кольцо своего владельца!
...Ближе к рассвету пришел в себя Григорий, попросил воды у Ефима и прерывающимся от муки голосом проговорил:
– Помираю я, Ефимушка, не успел исполнить службу Степану Тимофеевичу, видно, не судьба мне до родимой сторонушки добраться...
– Брось, Гришенька, мы с тобой еще повоюем, еще вернемся домой богатыми, поживем в достатке, – попытался подбодрить его Ефим.
– Зряшное говоришь, друже... Пустое это, вижу я ужо костлявую... зовет меня... Только обещай, что довезешь атаману весть важную. У меня в котомке грамотка, ты сбереги ее... а на словах скажи, что мол, войско шах послал и пятьсот стругов строит супротив нас... Дойди, Ефимушка, – сознание Григория мутилось, остатки жизни по капле вытекали из его истерзанного тела. Последними словами умирающего казака были слова, обращенные к любимой:
– Прощай, Дарьюшка... видно... не судьба...
... Ефим схоронил друга, вырыв могилу саблей и завернув тело казака в плащ, снятый с убитого перса. В изголовье могилы воткнул Григорьеву саблю, что служила хозяину верою и правдой. Помолился, постоял над могилою казака, да и поехал прочь, не оглядываясь. Думалось казаку, что вот и еще одна русская душа успокоилась на чужбине, и покоится друг его в басурманской земле без покаяния. Обещал себе казак, что как доберется до православной земли, так в первом же храме закажет по Григорию заупокойную службу и сорокоуст, а пока нужно поспешать исполнять службу атаману Степану Тимофеевичу...
...Верно хранил Ефима перстень на остатнем пути, без бед достиг он Решта, а там по слухам вызнал, где стоит Стенькино войско, и скорейше добрался до казацкого становища.
А Разин согнал всех пленников на работы, и вырос вал земляной, защищающий поселенье, да деревянный городок. Не взять тут было казаков, верно рассчитал атаман, и пушки, у персов отнятые, служили надежным заслоном единственного места, где можно было пробраться на полуостров.
Тянулись к казацкому стану со всех сторон беглые невольники, да и сами казаки продолжали обменивать ненужных более пленников на православных людей, что томились в персидском полоне. Нужны были люди поредевшему войску казацкому, ой нужны!
В это время и добрался Ефим до своих. Провели его к атаману, и ласково встретил возвернувшегося прознатчика Степан Тимофеевич, пожалел о погибшем Григории, а удачливому Ефиму пожаловал чин есаула за исправно исполненную службу да за важные сведения.
...Тяжко было этой зимой казакам: не грели домишки непроконопаченные, припасы подъелись, а иные гнилью пошли да зачервивили. Лихоманка одолевала многих, кашель кровавый, и почти все маялись животами; не было возможности помыться, и обовшивели казаки, а от тел их зело тяжелый дух шел.
Но нельзя было по зиме сниматься с места, да и не привыкли казаки по холоду воевать. Переждать надо было, пока не утихнет бурное море, которое в два счета размечет казацкие струги, потопит войско в ледяной воде.
Лишь с приходом весны собрал атаман своих отощавших измученных казаков на круг и затеял с ними совет держать: как им дальше быть? Домой возвращаться резону нет: видок у них у всех такой, что в гроб краше кладут, сраму не оберешься! А вновь по персидским городам шарпать – припасу воинского в обрез. Тут и выдал Стенька давнишнюю задумку:
– Не ждут нас туркмены на том берегу Хвалынского моря, нападем на них, отъедимся, отобрав у них жирный скот, в теплое оденемся, да вернемся обратно и ударим по Мазандерану! Поплывем на стругах к туркменской земле, а паруса поставим из паволок персидских, – не беда, что непрочны, вернемся – новых наберем!
– Знатно придумано! Любо! – кричали казаки, дивясь уму и хитрости своего атамана.
Не ждали они такого дива: по морю к туркменам идти! Много знало казачество удалых атаманов, но со Стенькой никому не тягаться: дерзости человек невиданной и выдумки необычайной.
...Весело бегут струги по волнам морским, раздувает попутный ветер самодельные паруса, благоволит Господь казакам, посылает им удачную погоду и спокойный быстрый путь! Инда весело казацким душенькам, чуют они добрую сечу да богатую поживу. Быстро добрались казаченьки до туркменской земли, словно тати ночные подкрались к становищу и ударили разом!
Ох и люто рубились казаки, выплескивали застоявшуюся силушку, рубили и резали туркменских воинов, волокли всякую рухлядишку из кибиток, хватали женок да отгоняли скот. Шла казацкая гульба да потеха!
Не раз еще, оставив струги, хаживали казаки в глубь степей да разграбляли богатые стойбища. Но не всяк раз легко удавалось им свершить налет: дрались насмерть туркмены, защищая свои дома, пускались вдогон за казаками, пытаясь отбить сое добро.
А в последнем набеге потеряли казаки Сережку Кривого. Не было в нем жадности к добыче, но никто не ведал его темного прошлого, а в битвах зверел Сережа, словно обиду тайную вымещал он так. Особливо, ежели попадал ему на пути боярский али воеводский человек али тайша какой, что имел рабов да холопов. Убивал таких Кривой беспощадно, крушил дома богатые, и не было на него удержу. Так и случилось, что напролом попер есаул на кучку воинов, что пытались спасти своего господина. Подоспели к нему на помощь Стенька с Ефимом, да поздно было: достала Сережу шальная пуля. А им пришлось отбиваться спина к спине, пока не подлетели казаки, да не изрубили туркменских воинов.