Чтение онлайн

Под ногами у нее настоящий презерватив, гипсом наклеенный на холст.

Модели тринадцать лет.

Мне было десять лет, когда я начала убегать из дому. В то лето, когда мне исполнилось одиннадцать, я сумела добраться до Ньюфорда и несколько месяцев прожила на улице. Я подбирала булочки с помойки за «Макдоналдсом» и другими забегаловками на Уильямсон-стрит – еда как еда. Просто пересохла, потому что ее передержали на витрине.

Те шесть месяцев я целыми ночами бродила по улицам. Боялась спать, когда темно, потому что была еще маленькой и кто знает, что могло со мной случиться. Так я могла хотя бы спрятаться, если увижу что-нибудь страшное. Днем я спала, где удавалось приткнуться: в парках, на задних сиденьях брошенных машин – там, где, мне казалось, меня не поймают. Я старалась содержать себя в чистоте – мылась в туалетах при столовых и на заправке на Йор-стрит – там заправщик меня привечал. В дни получки он угощал меня обедом, который покупал у лоточника за углом.

Примерно в то время я снова начала рисовать и поначалу пыталась загнать свои картинки туристам в гавани, но они были не так уж хороши, да и рисовала я карандашом на простых листках либо даже на линованной тетрадной бумаге – не те произведения искусства, которые хорошо смотрятся в рамочке, если вы понимаете, о чем я говорю. Попрошайничеством и мелким воровством в магазинах удавалось заработать гораздо больше.

Попалась я в конце концов на том, что пыталась вынести магнитофон из «Стереотоваров Крайгера» – это там, где теперь «Цыганские напевы». Крайгер потом переехал к самым Катакомбам. Я всегда казалась младше своего возраста, так что убедить копов, будто я совершеннолетняя, не сумела. По мне, лучше было попасть в тюрьму, чем обратно к родителям, но не вышло. Родители заявили о моей пропаже – бог весть зачем. Уж точно они по мне не скучали.

Несколько раз я сбегала, и меня возвращали домой, но в конце концов они от меня отказались. Мать отказалась, а папа не спорил, так что, видно, и ему я тоже больше была не нужна. Я было решила, что это здорово, но только пока не начала сменять дома приемных родителей, в промежутках проводя время в приютах для бездомных девочек. Та же тюрьма, только название старомодное.

Надо полагать, бывают и хорошие приемные родители, только мне такие не попадались. Тем, что брали меня, только и нужны были пособия, а со мной они обращались как с собачьим дерьмом, пока к ним не заходила наблюдающая за мной социальная работница. Тогда я с матраса в подвале перебиралась на время в комнату кого-нибудь из родных детей. В первый раз я попробовала рассказать проверяющей, как живу, но она мне не поверила, а когда ушла, приемные родители задали мне трепку. Больше я этой ошибки не повторяла.

Мне было четырнадцать, и я жила в четвертой или пятой по счету приемной семье, когда меня снова попытались изнасиловать. На этот раз я не далась. Саданула старого развратника по яйцам и мигом сбежала назад в Ньюфорд.

Теперь я стала старше и умнее. Девочки в приюте объяснили мне, как продержаться, кому можно верить, а кому только и надо забраться тебе под юбку. Понимаете, я никогда не собиралась стать шлюхой. Не знаю уж, как я рассчитывала прожить в большом городе, – наверное, просто не думала об этом. Кончилось тем, что я связалась с тем парнем – Робертом Карсоном. Ему было пятнадцать.

Мы с ним познакомились на задворках гостиницы для участников конференций на набережной – там летом все ребятишки толклись, – а в конце концов сняли на двоих комнатку на Грассо-стрит, рядом со школой. Я никакого удовольствия не получала от физической близости, но мы так накачивались наркотиками – кислотой, МДА, кокаином, героином, чем попало, – что мне уже было все равно.

Настал день, когда у нас кончились деньги, за квартиру не плачено, есть нечего, и оба мы в таком виде, что даже попрошайничать не в состоянии, и тогда у Роби появилась грандиозная идея, что я могла бы продать свою задницу. Ну, я была под кайфом, но уж не настолько. Но он быстро раздобыл у кого-то дозу, и я опомниться не успела, как уже сижу в машине с каким-то незнакомым парнем, и он требует минета, а я плачу и ничего не соображаю после дозы и делаю, что он хочет. Потом оказываюсь на улице, где он меня высадил, с сорока долларами в руках, и Роби смеется и говорит, как ловко мы все провернули, а мне остается только корчиться на мостовой, и меня выворачивает наизнанку, но от этого вкуса во рту так и не удается избавиться.

Ну, на взгляд Роби, я страшно чудная – легкие же денежки, говорит он. Для него, может, и легкие. Мы страшно ругаемся, и тут он бьет меня. Говорит, если я не пойду на панель и не стану приносить домой денег, хуже будет – еще и порежет. Такое уж мое счастье, наверно. Мало ли парней, так я связалась с таким, который вдруг открыл в себе призвание сутенера. Три года спустя у него было уже пять девочек, но мне он милостиво позволил откупиться – две штуки, которые удалось заныкать из того, что я ему приносила, – и я свободна.

Только какая там свобода, если я сижу на игле, работать не могу, документов нет, да и не умею ничего, кроме как немного рисовать, когда руки не дрожат от ломки, а дрожат они почти все время. Я стала работать на двух толкачей в парке Фитцгенри, они расплачивались со мной дозами, и как-то ночью меня так заломало, что я свалилась прямо на ступеньках ломбарда на Перри-стрит.

Не ела я – сколько там – дня три. Доза нужна так, что в глазах туман. Я бог весть сколько не мылась, так что от меня разит, а уж от одежки, что на мне, – и говорить нечего. Мне крышка, и я это знаю, и тут слышу шаги по улице и догадываюсь, что это местный коп с обычным обходом.

Пробую уползти глубже в тень, но подворотня совсем мелкая, а коп подходит ближе и останавливается, загораживая тусклый свет уличного фонаря, и я понимаю, что вляпалась. Только теперь уж я не гожусь для приюта или приемной семьи. Думаю, не предложить ли ему минет – на взгляд копов, шлюхи хуже мусора, но от бесплатного удовольствия и они не отказываются, – но тут этот поворачивает голову, свет падает на его лицо, и что-то в этом лице говорит мне, что он человек семейный и налево не ходит. Простяга, честный коп, может, первую неделю служит и еще полон желания помогать всем и каждому – теперь уж мне точно крышка. При моем-то везении он, пожалуй, окажется одним из тех, кто верит, будто социальная служба и впрямь пытается кому-то помочь, а не просто втирает очки своими бумажными играми.

Кажется, я больше не могу.

Жалею, что у меня нет с собой ножичка: той выкидушки, которой Роб махал у меня перед носом, когда считал, что я мало принесла. Мне хочется кого-то зарезать. Себя или этого копа – все одно. Только бы это кончилось.

Он приседает так, чтобы заглянуть мне в лицо, а я лежу, притулившись головой к двери, и говорит:

– Очень плохо?

Я гляжу на него, будто на инопланетянина. Очень плохо? Да разве бывает хуже?

– Со мной… все в порядке, – говорю я.

Он кивает, словно мы о погоде разговариваем.

– Как тебя зовут?

– Джилли, – отвечаю я.

– Джилли, а дальше?

– Э-э…

Я думаю о родителях, которые отвернулись от меня. Думаю про приюты и приемные семьи. Смотрю ему за плечо, а там на стене напротив два плакатика. Один с рекламой лосьона для загара – знаете, тот, где собака стягивает с малыша штанишки? Наверняка какой-нибудь извращенец придумал. На другом веселый зеленый великан продает кукурузу. Я беру по слову с каждого и отвечаю копу: