Чтение онлайн

Но там, в Казани, славного человека, правдолюбца не предали забвению. В одном из православных храмов Казани осталась как память о воеводе Адашеве чудесно исполненная икона, позже внесённая в писцовые книги 1566-1568 годов.

В Васильсурске зиму 1553 года жили тревожно. Что ни день, ждали, как на волжский лёд выкатится с левого берега реки тысячная лавина яростных черемисов и прихлынет под стены города. Дозоры на крепостной стене день и ночь не спускали глаз с лесной заречной стороны. Там была земля черемисов, враждебных Руси, и после покорения Казани, словно в отместку русичам, они взялись за оружие и начали военные действия. Ещё в декабре на глазах у сотен горожан на волжском льду были порублены гонцы, шедшие из Казани в Москву, а с ними многие торговые люди. Побоище на виду у васильсурцев было задумано не случайно. Верховод восставших черемисов, родовой старейшина Тугай, наказал своим воинам:

— Берите всех, кто пойдёт к Васильсурску из Казани, и убивайте их на глазах у горожан. Пусть знают нашу великую силу.

В Васильсурске в эту пору стояло заставой всего две сотни ратников. Пока они оседлали коней да добрались до места побоища, черемисов и след простыл. Той же ночью из Васильсурска ускакал гонец в Свияжск, где находилась большая сила — полк воеводы Бориса Салтыкова-Морозова. Теперь в городе с нетерпением ждали, как отзовётся на весть о гибели царских людей свияжский воевода. Ушёл той же ночью и гонец в Москву.

А через несколько дней ранним утром из-за Волги показалась конная орда черемисов. Их заметили вовремя, и воины вместе с несколькими сотнями горожан поднялись на стены в ожидании приступа. Орда подошла к самому городу, и полетели в защитников стрелы. Черемисам ответили, среди них появились раненые, убитые. Из-за Волги показались несколько саней, на которых везли лестницы. Защитники поняли: быть приступу. На стены были подняты камни, обрубки брёвен, жерди, чтобы разить врага на лестницах. Черемисы спешились, человек по десять схватились за лестницы и побежали к стенам, приставили их, воины под прикрытием сотен стрел начали подниматься на стены и, обнажив сабли, устремились в сечу. Но закрепиться на стенах черемисам не удалось: васильсурцы одного за другим сбивали их. Они падали в засыпанный снегом ров.

Неожиданно всё изменилось. В стане черемисов возник гвалт, шум. Это примчал дозор и сообщил, что по Волге от Свияжска движется конная рать. Так и было.

На помощь Васильсурску шёл конным строем со сторожевым полком воевода Борис Салтыков-Морозов. Едва черемисы отхлынули от Васильсурска и скрылись на левом берегу Волги, как в виду города появился сторожевой полк, а его дозор повернул к лесу, где скрылись черемисы. Вскоре и весь полк устремился за ними. Воины сторожевого полка гнались за Тугаем весь день и всю ночь и всё-таки догнали орду на реке Цивиль. Тугай дал воинам ночью отдохнуть. Тут-то их и застали на рассвете воины сторожевого полка. Сеча была недолгой. Большинство черемисов успели скрыться в лесу, но многие были порублены и более сотни взяты в плен. Воевода распорядился повесить их, и семьдесят четыре черемиса вздёрнули на деревьях. Остальных погнали в Свияжск и там казнили как разбойников.

В это же время разбои начались и на Арской стороне за Казанью. Сказывали, что здесь предводителем у бунтовщиков был всё тот же родовой старейшина Тугай. Как это могло случиться, никто в Казани не понимал, но имя Тугая привлекало к нему в отряд и черемисов, и татар. Против них на Арскую сторону были посланы из Казани воевода Никита Казаринов и мурза Камай. Тугаевых «детей со товарищи» удалось разгромить, разогнать, а многих взять в плен. Их ждала в Казани участь повешенных в Свияжске. Потом это начало войны с черемисами будет названо первым этапом, в котором московские рати не участвовали.

Однако вскоре московские рати потребовались. Волей государя на черемисов, на чувашей и мордву был наложен ясак. Он был умеренным, посильным каждому, даже бедному хозяину. Но черемисы отказались платить ясак. И когда в их селениях появились первые сборщики ясака Иван Скуратов и Мисюра Лихарёв, их схватили, долго издевались и убили.

Весть об убийстве царёвых людей, дошедшая до Москвы, наконец-то заставила многих задуматься. В Разрядном приказе вспомнили о предупреждении Даниила Адашева, о вести, полученной от охотника Степана Лыкова. Было решено отправить на борьбу с черемисами и мордвой новые полки в помощь казанским и свияжским силам. Один из них поручили возглавить Даниилу Адашеву, воеводе двадцати шести лет от роду.

«По поводу возмущения казанцев, арских луговых людей Адашев был послан на Вятку, велено было ему с вятчины и с детьми боярскими стоять на Каме и Вятке, промышлять над государевыми изменниками казанскими и ногайскими людьми. И Даниил стоял с вятчаны по Каме, по Вятке и по Волге и побивал на перевозе во многих местах казанских и ногайских людей, а живых в Казань к воеводам прислал за всё лето 240 человек».

Из Москвы Даниил Адашев уезжал в середине января, в пору крещенских морозов. Поход был трудным, случалось, воины обмораживали лица, ноги. Больших селений на пути было мало, а в деревеньках из десяти—пятнадцати изб трёхтысячный полк не разместишь. Приходилось останавливаться на ночлеги в лесах, жечь костры. Даниил бедовал вместе с воинами. Весь путь он не покидал седла, не прятался в тёплых крытых санях. Когда подошли к Казани, морозы ослабели. В городе нашлись для ратников помещения, где раньше размещались казанские воины.

У Даниила была встреча с отцом, который стоял в Казани вторым воеводой. Даниил увидел отца, и у него защемило сердце. Ещё каких-то два месяца назад тот был полон сил, жажды действия, а теперь выглядел чуть ли не старцем. Лицо покрыли морщины, глаза потускнели.

— Батюшка, что с тобой, родимый! — воскликнул Даниил, обнимая отца.

— Всё у меня хорошо, всё чином, сынок. Просто устал. Живём здесь, как на вулкане. Никакого мира, никакой тишины.

— Будут тишина и мир, батюшка. Я привёл три тысячи войска.

— Три тысячи, — горько выдохнул Фёдор Григорьевич. — Здесь и двадцать тысяч не хватит.

— Что же в округе происходит, батюшка?

— Об этом потом. Ты мне скажи, как дома? Как там государь?

— Государь уже поправляется. Видел перед отъездом Илью Мансурова, он сказал, что люто недоволен боярами. А дома у нас всё хорошо. Матушка не хворает, внук и внучки растут.

— А как Алёша?

— Днюет и ночует в Кремле. Говорит, государь при себе держит. С Анастасией они словно чужие. Вот одна напасть и чернит нашу жизнь. Чем всё кончится, не ведаю.

— Опалой кончится, сынок. Ежели сам царь не догадывается, так донесут ему наконец, что Алёшка мается его Анастасией. Разумный человек, а голову потерял.

— Говорят, что и царица на Алёшу глаза вострит. Сердцу не прикажешь.

— А надо бы, ой надо, пока не поздно.

Фёдор Григорьевич занимал покои в царском дворце. Он хотя и был вторым воеводой, но первого пока в Казань не прислали. Потому вся полнота власти была у него. При нём были слуги, дворецкий. Убранство покоев здесь не изменилось, как помнил Даниил. И всё было бы хорошо, но не хватало парной русской баньки, а так хотелось помыться! Отец, словно разгадав желание сына, сказал: