Чтение онлайн

Я хотел бы кончить о Бойде. После смерти Голдхендлера он прожил всего один год. На новой работе он вполне преуспевал, но потом он скоропостижно скончался от закупорки кровеносных сосудов. Я узнал об этом от Карла, с которым я встретился в антракте в каком-то театре. Голдхендлерам о смерти Бойда сообщила его сестра, но почему-то никто из них не смог пойти на похороны. Когда Карл мне об этом рассказал, Бойда уже не было в живых довольно давно. Когда он умер, ему было, должно быть, не больше тридцати лет. Может быть, собаки, тоскующие о своих хозяевах, всегда умирают от закупорки кровеносных сосудов.

Именно Бойд рассказал мне подробности о неожиданной смерти Голдхендлера, когда мы пытались снова наладить работу хохмоделательной фабрики. Голдхендлер скоропостижно скончался утром, когда принимал ванну. Возможно, этому последнему, смертельному инфаркту немало способствовала катастрофа с аляскинскими золотыми приисками: во всяком случае, Бойд был в этом уверен. Голдхендлеры с головой увязли в этом приисковом болоте после того, как, по словам Клебанова, золото там стали добывать как на Клондайке во время золотой лихорадки. Голдхендлер вошел в совет директоров, и он вместе с Клебановым подписал гарантии на большие капиталовложения, которые должен был сделать какой-то синдикат. Неожиданно все лопнуло. Оказалось, что никакого синдиката нет и в помине. Клебанов был обвинен в мошенничестве; он скрылся, и был выписан ордер на его арест. Вкладчики создали специальный комитет, который решил подать на Голдхендлера в суд. Как раз в тот день, когда он умер, он должен был встретиться с членами этого комитета и объяснить им, как он собирается выплатить им четверть миллиона долларов, которые он гарантировал вместе с Клебановым.

Во время моей последней встречи с Бойдом мы вспомнили о деятельности Голдхендлера, которая нам обоим представлялась ярким падением сверкающего метеора. Бойд сказал, что с самого начала основой голдхендлеровского богатства была программа Хенни Хольца, но Голдхендлер потерял ее слишком рано — почти сразу после того, как ом снял спою роскошную квартиру на верхнем этаже небоскреба. Все его отчаянные начинания после этого были всего-навсего хватанием за соломинку в попытке предотвратить крах и сохранить свои хоромы с видом на Центральный парк.

— Может быть, они слишком друг друга любили, — сказал Бойд о Голдхендлере и его жене. — Они хотели подарить друг другу луну с неба. и. честное слово, они ее действительно дарили.

Так говорил Бойд. Может быть, в этом что-то есть. Но, по-моему, дело в том, что Голдхендлер уже был готов к своему долгому отдыху, даже если бы он не терял программ и не было бы клебановской катастрофы. У шефа было большое сердце, но он надорвал его тем, что чересчур ревностно пытался за деньги смешить Америку.

Голдхендлеры переселились в темную и запушенную, но довольно просторную квартиру на первом этаже старого многоэтажного дома поблизости от Колумбийского университета. Учась на юридическом факультете, я их нередко навешал. Когда я впервые пришел к обеду, миссис Голдхендлер, из уважения ко мне, приготовила лососину. Она заметила, что на похоронах я в память о Голдхендлере прочел молитву.

— Гарри всегда все подмечал, — сказала она. — Вы становитесь религиозным, не так ли? Я сама в это, конечно, не верю, но я уважаю ваши чувства.

Миссис Голдхендлер до сих пор жива; ей уже за семьдесят, но она полна энергии; она работает администратором какой-то больницы в Тусоне. Она больше не вышла замуж. Она была очень симпатичной вдовой — но какой же мужчина мог наследовать Голдхендлеру? Зигмунд стал физиком, а Карл, после того как он долго занимался какими-то темными делами с иностранной валютой, теперь — кто бы мог подумать? — теперь считается видным ученым-византологом. Он регулярно приезжает в Нью-Йорк на ежегодные научные конференции по Византии, и я с ним встречаюсь и узнаю от него о семейных новостях.

А недавно в Вашингтоне побывал сын Карла, двадцатилетний рок-музыкант, и он пришел ко мне попросить совета насчет поездки в Израиль, где он хочет поработать в кибуце. Он сказал, что хочет найти свои корни. Он ни разу в жизни не был в синагоге, он не знает иврита — не знает даже еврейского алфавита. Он даже не имел понятия, что иврит — это язык, на котором говорят в Израиле. Однако я был поражен, насколько — если не считать длинных волос — он похож на суперобложечную фотографию худощавого, изящного молодого новеллиста Гарри Голдхендлера.

Бобби не подавала о себе вестей целый год.

Первый курс юридического факультета — это не столько процесс приобретения знаний, сколько испытание на прочность, подобно обрезанию в зрелом возрасте у некоторых диких племен. Цель этого испытания — отсеять слабых. Никогда в жизни я еще так много не работал. Учение в колледже, по сравнению с этим, было просто детской игрой. Неделю за неделей, месяц за месяцем я трудился как вол, я был глух и слеп ко всему, кроме очередных учебных заданий и подготовки к экзаменам. Наступил и окончился мюнхенский кризис, Гитлер оккупировал Чехословакию, все больше и больше было разговоров о предстоящей войне, но для меня все это словно происходило на Плутоне. Когда начались летние каникулы, я стал заниматься лишь еще упорнее. В библиотеке посещаемость упала почти до нуля, но я просиживал там с утра до вечера и в июле, и в августе, наверстывая то, что я упустил, пока работал у Голдхендлера.

Бобби позвонила мне в тот день, когда Англия объявила войну Германии. Она хотела поделиться со мной впечатлениями, а заодно дала мне свой новый адрес и номер телефона. Она рассказала, что поступила в труппу, которая репетирует очередной мюзикл, и очень этому радовалась. Я, конечно, пошел на премьеру, а после спектакля мы встретились и вместе поужинали; потом мы встретились еще несколько раз. Я почувствовал, что могу снова поддаться своей прежней хронической слабости, и, чтобы это предотвратить, чуть не женился на Розалинде Гоппенштейн. Вот как это случилось.

В мае 1940 года, как раз когда Гитлер захватил Францию, папа тяжело заболел. Я думаю, он переутомился, собирая аффидевиты, по которым еврейские беженцы из Европы могли приехать в Соединенные Штаты. Множество аффидевитов он подписал сам, а некоторые попросил подписать меня. Папа заверил меня, что когда беженцы с этими аффидевитами приедут в Америку, заботу об их устройстве возьмут на себя еврейские организации, и так оно и было. Я никогда даже не видел тех людей, которых, возможно, спас от смерти тем, что поставил свою подпись на каких-то бумагах. Падение Франции, Бельгии и Нидерландов означало, что железная нацистская дверь 4ахлопнулась перед носом у тысяч беженцев, в том числе у некоторых из тех, кто уже получил папины аффидевиты. В конце мая, в Шавуот, папа попросил меня прочесть «Акдамус», потому что он плохо себя чувствовал. Я ответил, что такой шейгец, как я, недостоин читать «Акдамус». Он сказал, что это не важно: раз я знаю эту молитву, то пусть я ее и прочту.