Чтение онлайн

Сестра склонила голову в знак участия и сострадания, но в спокойных глазах читалось: «Думаешь, милая, тебе одной солоно пришлось? Скольких несчастных я повидала, и не сосчитать…» А Клару впервые не мучил горький стыд, неразлучный спутник нужды, ей захотелось довериться сестре; выражения глаз, скрытых под крахмальными сборками чепца, она не уловила.

Клара ни с кем никогда не говорила о своем первом ребенке. Она принялась рассказывать вполголоса поспешно и сбивчиво:

— Перед войной муж уехал. Я осталась в Париже одна. Он уплыл на пароходе в колонии. Думал, что найдет там работу. Мы эмигранты, так что привыкли скитаться и жить в разлуке. Он сказал тогда: «Клара, здесь мы умрем с голоду. Я уезжаю. У нас нет денег, и я не могу взять тебя с собой. Я заработаю и вышлю тебе на дорогу». Так вот, он уплыл, а я сразу же заболела. Потеряла работу и осталась без гроша. К тому же узнала, что беременна. Денег не было совсем. Потом мне говорили: «Вам нужно было попросить помощи там-то и у того-то». Но у меня не было ни друзей, ни знакомых. Я думала, мне никто не поможет. Маленький умер с голоду.

Клара потупилась и стала судорожно перебирать кисти вязаной шали.

— Ну-ну, не надо, второй ваш сын выживет, — успокаивала ее сестра.

— Он такой красивый, правда?

— Красавчик!

Сестра прикоснулась к ступням Клары:

— Милая, у вас совсем ледяные ноги! Закутайтесь получше. Сейчас я принесу грелку. Все плохое позади. Забудьте. Теперь ваш муж рядом и заботится о вас.

Клара с трудом улыбнулась:

— С тех пор, конечно, я стала старше, обжилась, попривыкла, мы ведь во Франции уже пятнадцать лет. Теперь мне нечего бояться. А тогда была дурочкой и совсем растерялась… Я…

Она вдруг умолкла. К чему жалобы, да и кто ее тут поймет? Монахини помогли многим несчастным женщинам из далеких деревень, которые умирали в нужде и нищете на улицах Ниццы, и все-таки Кларе казалось, что ее доля тяжелее: она чужестранка, и ее отгоняли от каждого дома, от каждой двери, каждый камень, казалось, кричал ей: «Вон отсюда! Иди, откуда пришла! У нас у самих бед хватает, чужачка!»

Сестра подложила ей под ноги грелку, ласково улыбнулась и направилась к двери. На пороге она обернулась:

— Пойду принесу вам поесть. А вот, милая, и ваш муж!

Клара распахнула объятия.

— Дарио! Ты пришел! Наконец-то!

Она не выпускала его руки, целовала ее, прижимала к щеке.

— Я и не надеялась повидать тебя. Сейчас уже ночь! Ты утомился! Не нужно было приходить.

Дарио не отвечал; Клара понимала, что у него язык не ворочается от усталости. Он присел на край постели; жена обхватила его руками, тесно прижалась, положила ему голову на грудь. Наконец он спросил:

— Ну как ты? Как малыш? Все в порядке? С вами точно ничего не случилось?

— В порядке. А что могло случиться?

Они говорили на странной смеси французского, греческого и русского. Клара все гладила его по руке.

— Что могло случиться, милый?

Он молчал.

— Что с тобой? У тебя дрожат руки.

Зная, что расспрашивать бесполезно, она умолкла. Только согревала его руки в своих, и понемногу дрожь унялась.

— Ты здорова? — В его голосе по-прежнему звучала тревога.

— Здорова. Благополучна и счастлива, как королева. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Но мне бы хотелось…

— Чего?

— Хотелось бы поскорее вернуться домой, к тебе.

Она заметила с жалостью, что взгляд мужа выражает полное изнеможение и растерянность, лицо осунулось, рубашка измята, костюм не вычищен, на пиджаке не хватает пуговицы, галстук завязан небрежно.

— Дарио, а себя ты не забываешь? Ты говорил, что у тебя много пациентов. Это правда?

— Правда.

Сестра принесла на подносе ужин.

— Поешь, — заволновался Дарио. — Какой чудесный суп! Ешь скорей, не то он остынет.

— Мне не хочется.

— Ты должна. Чтобы у маленького было молочко.

Дарио стал кормить ее с ложки, она засмеялась и сама, разохотившись, поспешно доела суп.

— А как же ты? Ты поел?

— Да.

— Дома? Прежде чем пришел ко мне?

— Да.

— Так вот почему ты опоздал!

— Ну конечно! Не беспокойся, все хорошо.

Она улыбнулась. В палате царил полумрак: чтобы глаза Клары не утомлялись, лампу заслонили листом голубоватой бумаги. И все равно она заметила, как Дарио потихоньку взял с подноса оставшийся кусок хлеба и с жадностью проглотил его.

— Ты голоден?

— Нет же, я сыт, сыт…

— Дарио, ты с утра ничего не ел!

— Что ты выдумываешь? — проговорил он ласково. — Полно. Не нужно волноваться. От волнения может пропасть молоко.

Тихо, почти не дыша, он склонился над колыбелькой.

— Знаешь, Клара, у нашего сына будут светлые кудри.

— Не могут они быть светлыми. У нас с тобой волосы иссиня-черные. А вот у наших родителей…

Стали припоминать, как выглядели родители. Он рано осиротел. Она в пятнадцать лет убежала из дому, влюбившись в беспутного бродягу по имени Дарио. В памяти всплывали неясные лица, словно бы едва различимые вдалеке в сумраке и в тумане: вот до времени состарившаяся женщина в черном платке, закрывающем лоб до самых бровей; вот другая, вечно пьяная, осыпающая проклятиями и бранью слабенького запуганного ребенка; вот отец Клары, старик с морщинистым лбом и длинной седой бородой; вот отец Дарио, нищий грек, бродячий торговец. Его-то нетрудно себе представить, сын похож на него как две капли воды.

— Наши родители тоже были черноволосы.

— А деды и бабушки?

— Кто ж их знает…

Своих бабушек и дедушек они никогда не видели. Дети уехали и расселились в чужих краях, а старики остались на родине: в Греции, в Италии, в Малой Азии. Для внуков они и вовсе не существовали. Возможно, среди безызвестных канувших в небытие предков-левантинцев и нашелся бы кто-нибудь, у кого в младенчестве был светлый пух и нежная розовая кожа. Вполне возможно!

— Клара! Откуда нам знать наших дедов? Или ты вообразила себя благополучной француженкой?