Чтение онлайн

Этот бунт возможен, неизбежен, имеет место также в силу естественного динамизма личности, охарактеризованного выше.

Этот динамизм не только не мирится с исторически предшествующими конкретными выражениями социальной зависимости, отношениями господства и подчиненности, но вступает в непримиримое противоречие и с той сферой безличного надындивидуального произвола, который по своей природе имеет претензию быть вечным, неувядающим спутником всего социального — любого общения и любой организации.

Этот «идол» бессмертия — самый страшный и упорный «идол». За него цепляются все исторические общества. Теоретическая аргументация признает его неустранимость. Утверждают, что вне действительного чуда преображения человеческой природы, вне универсального просветления поражение «идола» невозможно.

Но если трудно вообще, а для анархизма особенно, поверить в такое чудесное преображение природы, не менее трудно и верить в неизменную буддистскую неподвижность ее.

Таким образом, не меняясь в своей основной материальной сущности, человек благодаря постоянной работе над подчинением сил внешней природы, благодаря усложнению и дифференциации общественных отношений, благодаря нарастанию, укреплению и распространению антагонизмов утончает и углубляет свое самосознание, модифицирует свои запросы, вырабатывает новые формы отношения не только к материальным базам общества, но и к противоречивой, полной исторических фетишизмов идеологии.

Динамика личности есть движение ее самосознания, последовательного раскрытия и крушения нарастающих в процессе общественного развития фетишизмов. Личность, полагающая себя самоцелью и рассматривающая любую общественную форму как служебный орган — хотя бы первично он вырастал стихийно, независимо от чьей-либо индивидуальной воли — не может, естественно, мириться с представлением о существовании каких-либо сил или моментов, ограничивающих ее. И личность восстает не только против исторических конкретных сил, вытекающих из самой природы человеческого общения. Правда, необходимо иметь в виду, что эволюция человеческого самосознания неизбежно должна считаться и с растущими трудностями борьбы — усложнением и утончением самих фетишизмов, ростом их сопротивляемости и пр.

Но и наиболее искусно замаскированные формы фетишизма падают перед напором человеческого сознания и человеческой воли. Утверждение, что есть пороги, которых никогда не удается переступить человеческому самосознанию, прежде всего ненаучно.

Общение и его формы образуются людьми. Единственным, постоянным, универсальным, необходимым признаком общения является сам человек. Характер и формы общения определяются уровнем его самосознания, т.е. его технико-экономической культурой, степенью его правосознания. И потому вечных, естественных, логических категорий общения, лежащих вне природы самого человека, не существует. Развитие этой природы ведет к постоянному, непрерывному пересмотру, переоценке и смещению этих категорий. Последние носят только служебный характер и по миновании в них практической надобности отмирают.

Было бы неверным думать, что могучий социальный гипноз, веками определявший судьбы человеческого самосознания, нес только вред человеку.

Его роль в течение долгого ряда исторических эпох была неизмеримо высока. Он был необходимой организационной базой. В представлениях членов отдельных исторических обществ он был той высшей безапелляционной инстанцией, которая конкурировала с Богом, требованиями разума, велениями совести и другими вдохновителями и корректорами человеческого права. Его укрепление долгие эпохи шло в унисон с развитием производительных сил, он был могучим ревнителем интересов передовых организационных групп. Представление о своеобразной и неодолимой мощи, исчерпывающей свое содержание и формы из самого факта человеческого общения, наполняло управляющих убеждением в прочности своих установлений, управляемых в надчеловеческом могуществе и естественной закономерности этих актов.

Именно в этом смысле этот древнейший и значительнейший из человеческих фетишизмов таил в себе глубокий организационный смысл. Он был опорой, фундаментом, на котором слагались общественные связи, строились человеческие общества, крепла культура, отбирались традиции, отстаивалась индивидуальность.

Анархическое мировоззрение впервые почувствовало невыносимую тяжесть этого фетишизма.

Правда, уже в ранние эпохи образования демократии отдельными, наиболее чуткими философами и публицистами чувствовалась таинственная закрепощенность человеческой личности. Но рационалистическая мысль в своих попытках борьбы против незримого неосязаемого чудовища то путалась в тине рассудочных компромиссов, то наносила случайные и бесплодные удары по листве ядовитого дерева, не касаясь его корней. И старое древо продолжало прикрывать своей верхушкой бессильно копошившийся под ним человеческий мир.

Мятежи сменялись революциями, падали династии и парламенты, переписывались конституции, захватывались права и свободы, а человек, наделенный острым чувством независимости, свободный от гипноза общественных санкций, продолжал остро чувствовать невыносимое противоречие между своей личной волей и волей чудовища, хватавшего его своими всеулавливающими щупальцами.

Долгое время это было чувством одиночек, или гордо бросавших демонический вызов мирозданию, или тоскливо изнывавших в сознании бессилия.

Анархическое мировоззрение впервые уже на почве коллективного сознания не только раскрывает антиномию, но и доказывает ее анахронистическую сущность. Безличная реальность сыграла свою роль. Новый человек более не нуждается в ее ставшей фиктивной помощи. Она может быть сдана в архив многообразных исторических ненужностей.

Как марксистская критика капитализма вскрыла нам тайны товарного обращения и разоблачила естественный и для известных эпох в организационном смысле нужный фетишизм, так анархическая критика вскрывает и хоронит еще более всеобъемлющий фетиш, сохранивший обаяние свое и для социалистического мышления.

Фетиш власти изгоняется из последнего убежища.

Анархическое мировоззрение конструирует организацию, в которой всякое право есть продукт действительной свободы волеизъявления личности. Такая организация, скованная руками трудовых масс, испытавших на себе в течение веков гнет самых разнообразных форм власти, не нуждается более в реальностях sui generis и наделении их скорпионами [5] вплоть до полного упразднения самой реальности — человека.

Вместе с этим подлежит ликвидации и старое привычное возражение против утопического романтизма анархического мироощущения.

Последняя мысль получила яркое выражение у одного из современных писателей: «Государство... не только всецело принадлежит миру временного, но... неизбежно отражает самые теневые его стороны. Оно неразрывно связано с принуждением и насилием, которые вытекают из стихии силы, составляющей его основное ядро; оно в самых высших своих формах все же рассчитано на глубокие несовершенства человеческой природы. Анархисты, доказывая его ненужность, начинают с реабилитации этой природы, которая вовсе не поражена каким-то первородным грехом, а лишь искажена уродливыми общественными условиями. Действительно, общения, достигавшие высшей духовной красоты в жизни своих сочленов, наименее похожи на государство...» [6]