Владимир Мономах

Весной 1074 года из Берестья возвращался к отцу в Киев Владимир Мономах. Шел ему 21-й год, но позади было столько битв и военных походов, что иному человеку хватило бы на целую жизнь. В 13 лет был он посажен князем в Ростове, затем правил в Смоленске и Владимире-Волынском, усмирял своевольных удельных князей, отражал половецкие набеги, громил польские войска. И вот теперь его вызвал к себе отец. По какой причине, он не знал, но рад был хоть на время отвлечься от повседневных забот и пожить в стольном городе.

После долгих дорог, грязи, пыли, жары, скачек до одури и ночевок на соломе или подстилке с седлом под головой Киев с его добротными домами, теремами, церквами и храмом Святой Софии показался Владимиру сказочным городом. И народ здесь был особенным, по улицам люди ходили не спеша, солидно, без суеты и опаски, не как в тех городах, где пришлось ему жить; там бесконечные стычки то между князьями, то с иноземным войском, то с прорвавшимися в глубь страны кочевниками, и жители были неспокойными, издерганными, пугливыми…

Отец встретил его в своем тереме, приказал затопить баньку. С дороги трудно придумать лучшее удовольствие! Приятно посидеть, расслабиться в ожидании предстоящего мытья в пахнущем сыростью и березовыми вениками предбаннике.

Вошел русоволосый, кудрявый парень, весело проговорил:

– А что, князь, попаримся?

– Попаримся, братец! – в тон ему ответил Мономах.

– Добрыней меня звать. Венички я в мяте замочил, для каменки воду тоже с мятой приготовил. Расстарался для тебя, князь!

– Спасибо, Добрыня, за усердие!

– Спасибо потом будешь говорить, когда из баньки выйдешь.

Они вошли вовнутрь. Прямо перед ними располагалась печь с набросанными наверху каменьями; справа стояли две бочки, одна с водой холодной, другая – с горячей, на них висели медные ковши; на полу стояли две лоханки, деревянное ведро; слева слабо светилось окошечко, вдоль стены тянулась широкая полка, на нее Владимир улегся, всем телом ощущая сухой, горячий воздух.

Добрыня зачерпнул ковш воды и кинул на каменку, вода взорвалась хлопком, жаркий и легкий воздух волной обдал Владимира с головы до ног.

– Ах, как хорошо натопили! – проговорил он, берясь за веник. – Тебя, князь, березовым или липовым веничком? Некоторые предпочитают липовый, он помягче.

– Нет уж, давай березовым, да всю дорожную грязь из меня выпарь!

Добрыня сначала прошелся над спиной Владимира, слегка потряхивая веничком, затем стал хлестать все сильнее и сильнее.

– Ах, как на пользу идет, князь! – говорил при этом он. – Кожа у тебя из пунцовой становится малиновой. Ну-ка поддам-ка я еще парку!

Новая волна жгучего воздуха охватила все тело Владимира, он блаженно крякнул, подбодрил слугу:

– Шпарь, Добрыня, что есть силы!

– Изо всей силы нельзя, князь, толку от этого мало. Но посильнее смогу, это уж точно!

Он хлестал Мономаха, заставляя его переворачиваться с живота на спину и снова на живот. Князь спрыгивал, окунал голову в бочку с холодной водой и снова взбирался на полку, постанывая от удовольствия.

Наконец сказал:

– Хватит! Вдоволь ты меня напарил!

– Верно, князь! Кожа стала красной, как у рака!

Ночь проспал Мономах, будто один миг пролетел. Проснулся свежим, как сейчас народился. В трапезной ждал его отец, спросил с ласковой усмешкой:

– Мягка родительская постель?

– Мягче всякого пуха!

Сидели они за столом, очень похожие друг на друга: оба широкоплечие, кряжистые, с большими лобастыми головами, тяжелыми подбородками и глубоко посаженными голубыми глазами; у обоих волосы рыжеватые, кудрявые.

– Молодец, сын, далеко ты загнал моего братца Изяслава, в самые германские земли, – удовлетворенно говорил Всеволод. – Коварен и изворотлив Изяслав. Не может без злых проделок и пакостей. За спиной нас, братьев, умудрился каверзы строить. Можно ли простить ему такое коварство?

Став великим князем, Изяслав задумал установить неограниченную власть, подмять под себя остальных князей, для чего затеял тайные переговоры с постоянно бунтовавшим половецким князем и польским королем, втихомолку творя козни против своих братьев. Было ясно, что назревала на Руси смута, и медлить было нельзя.

– Не удивляйся, сын, что вместе с братом Святославом изгнали мы его из Киева, – говорил Всеволод приглушенно; видно было, что тяжело давался ему этот разговор. – Дело государственное, послаблений не терпит. Помягчай сердцем, потом таких бед наведешь на Русь, что годами не расхлебаешь и не раз кровью умоешься.

Изгнанный год назад из Киева, бежал Изяслав в Чехию и Германию, но не оставил мысли вернуть великокняжеский престол, собирал наемников, копил силы, плел сети заговоров.

– Во главе страны стоит теперь мой брат Святослав, – продолжал отец. – Обещал он, что не будет принимать важных решений, не согласуя со мной. Правда, и насчет него у меня серьезные подозрения. С детства он был злым и жестоким, подозрительным и хитрым. И дети пошли такие же. С виду такие красавцы удались, но каждого надо опасаться, на слово верить нельзя. Как говорится, на языке мед, а под языком лед. Но, Бог даст, все уляжется, и жизнь, наконец, пойдет спокойно и мирно.

Больше всего хотел Мономах, чтобы воцарились на земле Русской покой и тишина, поэтому был в полном согласии со своим отцом. К чему нескончаемые споры князей о том, где и как властвовать? По рубежам Руси столько врагов, которые только и подгадывают, как бы отхватить кусок земли или разграбить города и селения. Надо всем русским князьям соединить свои силы, не дать коням неприятеля ступить в пределы страны и не позволять жечь селения и уводить в полон русских людей.