Чтение онлайн

– Ничего себе – новенький! Да ему же без малого сто лет! Но для вековой постройки он недурно смотрится – все-таки стены гранитом облицованы, а граниту что сделается?

– Это для вас, людей, сто лет – вечность, а для нас, бессмертных, – мгновение ока… А дом Торгового банка надо было видеть в прежние времена, когда все тут было ухоженным. Стекла в окнах сверкали, швейцар такой у дверей стоял – прямо генерал! Гранит с мылом мыли, чтобы пыль его не портила и копоть на разъедала. И дом смотрелся шикарно. Знаешь, как его называли? Денежное палаццо… А разве теперь он вызывает подобные ассоциации?

На Васильевском острове Вальке понравилось еще меньше, чем на Невском проспекте. Но Маргарита перестала обращать внимание на ее ворчание. Люди, долго живущие на свете, имеют привычку утверждать, что в прежние времена все было лучше. А Валька живет очень долго и помнит не только те времена, когда Санкт-Петербург, стольный град Российской империи, поражал блеском роскоши, но и те времена, когда никакого Санкт-Петербурга тут не было, а по пустынным берегам Невы в яростной жажде победы бодрым маршем двигались на врага ратники князя Александра, позже прозванного Невским… Кстати, судя по словам Вальки, с Александром Невским она была хорошо знакома и, предаваясь воспоминаниям, именовала его по-свойски Санечкой.

Маргарита никогда не спрашивала, сколько валькирии лет, а догадаться было не так-то просто, тем более Валька имела привычку морочить голову всем интересующимся данным деликатным вопросом и время от времени то уменьшала свой возраст на пару-тройку сотен лет, то прибавляла сразу полтысячи. По виду-то возраст валькирии никак не определишь: когда она смеется, выглядит совсем девчонкой, лет на двадцать – двадцать пять, не больше, но бывают дни, когда она устает, и тогда ей можно дать не меньше тридцати.

В вестибюле научной библиотеки шел интеллигентный питерский скандал – один из посетителей сцепился с продавцом книг, разложившим свой товар на столе у входной двери. Среди прочих раритетов там было выложено современное издание «дневников» Пушкина, которое вызвало бурю негодования у читателя библиотеки. Истошно вопя, что это – наглая фальсификация, бесстыдно порочащая память поэта (а поэт, как известно, наше всё, и даже больше), любитель-пушкинист так и бросался на книгоношу, поступившегося принципами в жажде наживы.

А тот в ответ активно огрызался, чувствуя в происходящем ущемление собственных коммерческих интересов. Дискуссия шла в жестком тоне, хотя, к чести петербуржцев, без использования выражений, которые принято называть «непарламентскими».

Невольно заинтересовавшись предметом спора, Маргарита взяла экземпляр мнимых дневников, перелистала и тут же натолкнулась на какую-то дурацкую историю, рассказанную от лица Александра Сергеевича. Якобы некая дама, имевшая множество любовников (в числе которых, естественно, был и великий поэт), мечтала устроить зеркальный потолок в собственной спальне, дабы, предаваясь любовным утехам, одновременно любоваться происходящим, поглядывая на потолок. Тогда ее любовники, опять же включая Пушкина, скинулись и в складчину установили у общей дамы вожделенные зеркала, чтобы сделать ей приятное, ибо привыкли ее баловать и ублажать…

Конечно, Пушкин был известным дамским угодником… Но все мелочные расчеты, связанные с дорогостоящим ремонтом в спальне дамы, лишенной предрассудков, и пошлые авторские комментарии совершенно не вязались со всем тем, что знал про солнце русской поэзии каждый школьник, и посему принадлежность дневников перу Пушкина вызывала сомнения даже при столь поверхностном знакомстве.

Маргарита, искренне убежденная, что Пушкин и вправду наше всё, и имя его осквернять незачем, тут же внутренне солидаризировалась с поклонником поэта, срамившим книготорговца, но принять личное участие в скандале не посчитала нужным. Она просто провела над книгой рукой, очертив круг, и что-то прошептала.

– Это позор! – закричал любитель-пушкинист и выхватил у Маргариты книгу, чтобы сунуть ее в нос нахальному торговцу. – Как вы смеете торговать подобной дрянью? Из-за таких, как вы, Россия теряет свой культурный уровень.

– Что это? – с ужасом спросил продавец, глядя на книгу.

– Нет, это я вас спрашиваю – что это? – не желал упускать инициативу пушкинист. – Это – свидетельство национального позора!

Но книготорговец уже утратил вкус к культурным формулировкам.

– Где дневники Пушкина, сука рваная? – заорал он. – У меня каждый экземпляр подотчетный!

Оба уставились на обложку книги. И наступила немая сцена, как говаривал друг Пушкина Гоголь. На переплете спорного издания красовалась тисненная золотом надпись «Легенды и мифы Древней Греции»…

А Маргоше вдруг припомнились слова из песенки известного барда-акына Тимура Шаова: «И бедный Пушкин на Тверской стоит и слышит слово „суки!“, поникнув гордой головой»…

Увы, не только на Тверской, но и в Северной столице дух Пушкина мог бы наслушаться много чего, если бы присутствовал при разборке в вестибюле академической библиотеки в защиту своей памяти… Скатились-таки до непарламентских выражений господа пушкинисты. Россия-матушка! Вот уж воистину, и назовет меня всяк сущий в ней язык!

Маргарита и Валька тем временем оформили пропуска в библиотеку (не будучи жительницами Петербурга, постоянных читательских билетов они не имели) и пошли вверх по лестнице.

– С книжкой – это твои штучки? – тихо спросила Валька.

– Угу, – кивнула Маргарита. – Надеюсь, мне удалось преобразить весь тираж.

– М-да, чего только нынче на Александра Сергеевича не брешут, – горько вздохнула валькирия. – А ведь мы с ним были на дружеской ноге…

– Как, и ты тоже? – ахнула Маргарита, невольно вспомнив гоголевского Хлестакова.

– А то, – самодовольно подтвердила Валька. – Я, будет тебе известно, в войну тысяча восемьсот двенадцатого года служила в гусарах… Кавалерист-девица Надежда Дурова – это я. Пришлось выдать себя за дочь сарапульского городничего девицу Дурову, а в армию пойти под именем Александра Соколова – женщин в то время в регулярные войска ни под каким видом не брали. Ну со временем обман, конечно, раскрылся, однако в гусарах меня за боевые заслуги так и оставили. После окончания войны я служила в Париже, в оккупационных войсках, так сказать… Потом вернулась в Санкт-Петербург, произвела фурор в местном обществе, и вот тут-то молодой поэт Пушкин и обратил на меня свое благосклонное внимание. Женщина-офицер – это, доложу тебе, по тем временам была большая экзотика. Пушкин хотел даже роман обо мне написать, но на «Евгения Онегина» отвлекся. А отношения у нас с ним были свойские, приятельские. Зайдет, бывало, Сашка в гости с бутылочкой «клико» и говорит: «Выпьем с горя, где же кружка? Сердцу станет веселей». Опрокинем мы с Сашей по кружечке, закусим, я его и спрашиваю: «Ну что, брат Пушкин?» А он мне в ответ: «Да ничего, – говорит, – мадемуазель Надин, так как-то все»… Ну и закатимся мы с ним на весь вечер к цыганам, тоску разогнать.