Чтение онлайн

— Почему же ты не веришь?

— Как же я могу верить, когда сами факты рождения человека и его смерти абсурдны, все глупо, случайно и нелепо, абсурдно. Вы этого не видите, а я вижу.

— Где ты набрался этого? Я думал, Феликс влияет, подумал так, а Феликс, оказывается, правильно думает, верит, а ты… ничего не пойму.

— Я, папа, книги читаю, а ты ничего не читаешь, кроме газет, а в газетах про это не пишут.

— Но ведь Феликс тоже читает, и, как мне кажется, не меньше твоего.

— Мы пришли к самому началу. Есть верующие, есть неверующие, по природе, по своей биологии. Он такой, а я такой. Вот и все.

— Как же ты никогда не говорил со мной на эти темы?

— Тебе это трудно понять, да ты и не спрашивал про это.

Борис Михайлович задумался. Раскурил Феликсову сигарету с верблюдом.

— Погодите, ребята, — сказал он. — С вами не так просто. Вот получается, что я и Витек, то есть отец и сын, — две противоположности, а я и Феликс — в одном лагере. Он говорит, что придет добро и справедливость, и я говорю так.

Завтракали вместе: Витек, Феликс и Витенькины родители. О вчерашнем разговоре не вспоминали, время у всех было ограничено. Борис Михайлович спросил только о гитаре, зачем она понадобилась ребятам.

— Я уже два раза выставлял магнитофоны, — сказал Витек. — Теперь выставим электрогитару.

— Опять заварной чайник получишь?

Витек в свою очередь спросил Феликса, что он получил за свой атомоход.

— Я получал дважды, — ответил Феликс, — за первый корабль кофеварку, за второй — соковыжималку.

— Не хватает, — сказал Борис Михайлович, — получить за электрогитару какую-нибудь электроклизму.

Витек сложился вдвое, прыскал и шипел от смеха. Феликс серьезно сказал:

— Это наступает мещанство.

— Феликс, — спросила Катерина, — почему ты такой серьезный, ты же еще мальчик, на год старше Витька.

— Я уже взрослый человек, Катерина Максимовна, Виктор — тоже.

— О господи, взрослые!

— Погоди, мать, — сказал Борис Михайлович. — Хорошо, сделали свою гитару, а играть кто будет? Или только для выставки?

Ребята переглянулись.

— Я играю на виолончели, — сказал Феликс.

— Играть буду я, — ответил Витек.

— У нас отец умеет на гитаре, Витек не может, — сказала Катерина.

— Мам! — остановил ее Витек.

— Что «мам»? Я, правда, на простой играю, на обычной…

— Пап! — Теперь Витек обратил к отцу свою ироническую улыбку.

— Что «пап»?

— Ты играешь, как приказчики играли сто лет назад.

Борис Михайлович обиделся. Ничего подобного он еще не слыхал от Витеньки. Даже стакан с чаем отставил от себя.

— Сильно ты умный у нас стал. Не такие люди слушали, приставали, и сам ты, между прочим, приставал, правда маленьким.

— «Соколов-ский хор у яра-а был когдаа-а-то зна-ме-нит…» — гундося, передразнил Витек. — Так?

— Тебе не стыдно?

— А что я сказал? Действительно смешно сейчас так петь и играть.

Борис Михайлович мрачно молчал, потом как бы про себя проговорил:

— Смешно…

— Ну конечно, смешно, — не унимался Витек.

Катерина хотела было пожаловаться Феликсу, вот, мол, видишь, как Витек обижает своих родителей, не стесняется, но тут же вспомнила, как Феликс сам говорил вчера о своих, вспомнила и ничего не сказала, поджала губы.

— Ну, давай, дрынкай на своей электроклизме, это не смешно, конечно, — высказался наконец Борис Михайлович. Он не стал допивать чай, пошел одеваться. Вышел в дурном настроении и в дурном настроении мотался по цеху почти до конца смены, пока, переругиваясь с бракоделами, с наседавшими начальниками, в конце концов не вытеснил из памяти этот неприятный завтрак с Феликсом и Витьком. Потом уже никогда не отваживался Борис Михайлович играть в присутствии Витька. Задним числом ему вдруг стыдно стало своих песенок, всех своих выступлений с гитарой перед знакомыми, перед своими компаниями, где он пел и играл с охотой и не без гордости.

— Зачем ты так? — сказал Феликс, когда они вышли с Витьком из дома.

— А что?

— Ну, они у тебя простые люди, простодушные, мне их жалко, не то что мои.

— Большой обыватель и маленький обыватель — это одно и то же, — сказал Витек, а сердце его в эту минуту тихонечко заскулило. Ему не захотелось признаться себе, что ему жалко стало грузного своего простодушного отца и сверхполную, уже больную мать. — Они, конечно, работяги…

Как это началось, трудно установить, да и неинтересно устанавливать, но Феликс и Витек оказались в самодельном джаз-оркестрике, стали самодельными лабухами. Генка сказал Саньке, Санька Феликсу, Феликс Витьку, кто-то еще кому-то — и был извлечен из груды домоуправленческого лома приобретенный некогда для красного уголка электроорган, извлечен и восстановлен Витьком, поставлен в центр джаз-оркестрика, сюда же поступила электрогитара, созданная ребятами, Феликсова виолончель, чей-то ударный инструмент, самодельный, и певчая девочка из окончивших школу, но не поступивших в институт. Электрогитару в быстром темпе освоил Витек, стал гитаристом и главным мастером оркестра, Феликс — директором и дирижером. Месяц репетиций — и оркестр вышел на концертные подмостки. Сначала в школе, потом в другой школе, потом слава дошла до каких-то мелких артелей и даже до университета, выступали даже в университете. Дома у Витька узнали об этом не сразу. Сперва в Витенькиной комнате стали появляться портреты битлов, один, другой, третий, вся знаменитая четверка, переснятая с какой-нибудь стотысячной копии, потом ноты битлов с английским текстом, потом Витек стал снимать со стены отцовскую гитару, наигрывал чужие мелодии, подпевал себе чужими картавыми словами, а потом сказал дома о своем оркестрике. Сказал потому, что стали спрашивать, допытываться. Когда Борис Михайлович услышал через стенку, как Витек наигрывал на его гитаре, зашел к нему, стал слушать. Не так играет, по-своему.

— Что это с тобой? — спросил Борис Михайлович.

И тогда Витек рассказал о джаз-оркестрике, о своих выступлениях.

— Я покажу тебе сейчас четыре аккорда, — сказал Витек, — и ты будешь петь под них все свои песни, какие знаешь.

Витек подсел к отцу, показал новый гитарный строй, потом эти аккорды и начал учить. Борис Михайлович без особого труда перенял все это, затвердил и вот уже стал прилаживаться к новым универсальным аккордам, напевать свои песенки. И правда, все они подходили. Сначала было трудно и непривычно, а потом Борис Михайлович приспособился к новому ладу и по-старому уже не играл, и Витек уже не морщился, когда слушал отца.

Электрогитара с усилителем представляла собой громоздкую комбинацию, поэтому Витек редко приносил ее домой, но, когда она была дома, до позднего вечера сотрясались и рыдали стены квартиры: ды-рр-бул-бул-ды-рр, линди-линди-рр-бул… И отроческий хрипловатый голос Витька вывязывал по этому рычащему и рыдающему гулу картавые звуки:

Витенькина рожица кривилась в гримасах экстаза.