Винтаж
Шрифт:
– …Что же теперь делать, доктор? Что же теперь делать?
На этой уже неоднократно повторенной Лёсиком фразе Латышев очнулся. Руки его дрогнули, тяжело проволоклись по столу. Хрустнув ключом, Латышев достал незапечатанный конверт.
– Это вам от нее. Здесь все сказано, что и как надо делать. Я перевез из гостиницы вещи. Вам отдадут. – Латышев встал. – Примите мои соболезнования. И простите, у меня сейчас обход.
Начало декабря было сухим и морозным, а в день похорон, вышибая горячую слезу, дул ветер с залива. Народу проститься пришло много. Чьи-то лица казались Латышеву знакомыми.
Люди собирались во дворе перетекающими друг в друга группами и, словно подхваченные порывами ветра, то ускоряя, то замедляя движение, перемещались все ближе и ближе ко входу в морг. У входа опять происходила заминка, но полое пространство всасывало людей, потому что весь земной воздух оставался снаружи, и сколько бы человек ни вошло, помещение казалось пустым и гулким.
В узкое окно морга Латышев видел, как из машины вышел Лёсик, как мялся, неуверенно прощупывая ледяную корочку черными лаковыми ботинками на тонкой подошве, и ждал, пока шофер подаст ему с заднего сиденья букет белых лилий.
«Надо же, внутрь на машине пропустили», – по инерции удивился Латышев и так же по инерции стал наблюдать, как Лёсик плавно, словно танцуя на скользком асфальте, движется к моргу.
Когда Лёсик вошел, толпа провожающих раздвинулась, освобождая дорогу, потому что он был хоть и бывшим, но мужем покойной и как бы главным лицом. Заметив Латышева, Лёсик удивился, качнулся в его сторону. Однако Латышев то ли намеренно, то ли случайно отвернулся к запотевшему от людского дыхания окну.
Он стоял особняком, сутулый и худой, похожий на вытянувшегося за лето подростка. Его с беглым любопытством оглядывали. В этом однородном сообществе знакомых друг с другом людей только его никто не знал.
Иногда Латышев поворачивался от окна, и взгляд его недоуменно скользил сначала по выложенным белой керамической плиткой стенам морга, похожим одновременно на стены блока общепита, общественной бани и общественной уборной, потом с тем же недоумением перетекал на жмущихся друг к другу людей и примятое цветами платье из тафты.
Когда он закрывал глаза, картинка исчезала, оставался только праздничный запах, идущий от свежего лапника, разбросанного на полу.
Он ушел, не дожидаясь окончания церемонии. Ветер унялся, небо сделалось мутным, беспросветным. Возле подземного перехода на Латышева опять нестерпимо пахнуло хвоей. Там разгружали машину с елками.