ВИНА
Шрифт:
Взбрызнув ядом, она отвернулась. И он отвернулся, утиревшись и сглотнувши обиду. Так и молчали до самого дома. А когда приехали и выставили чемоданы, заговорила девочка, словно прошелестела тихим голосом.
– Могу я вас попросить об одолжении.
Пётр вскинул бровь. Лера оцепенела. Девочка виновато улыбнулась.
– Чемодан тяжёлый. Помогите донести до квартиры.
– Софья, – с укором произнесла Лера, и скулы её порозовели. Она встретилась взглядом с Петром и, чуть тушуясь, проговорила:
– Правда, не поможешь нам с багажом?
Пётр кивнул. Понятно, что обе боялись встречи с родителями. Посторонний человек хоть как-то мог оттянуть на себя внимание. Он подхватил чемодан и проводил их до квартиры.
Сара и Израиль очень обрадовались, заохали, заахали и, конечно же, не отпустили Петра. Проводили его в гостиную и организовали Шаббатнюю трапезу со свечами, халами и вином.
Сердобольная Сара сидела рядом с Соней и пополняла её тарелку.
– Кушай, детка, кушай. Ты такая худенькая!
Седовласый Израиль сидел рядом с Петром и расспрашивал его о прожитых годах.
– Ай, молодец! Таки устроился! С деньгами-то не так хорошо, как без денег плохо!
Лера в разговорах не участвовала. Её мысли были далеко. Она продумывала финал, каким закончится этот день.
После ужина все устроились на диване и стали рассматривать фотографии: вот свадьба Сары и Израиля, а тут родилась Лерочка, а здесь она первоклассница… А это Пётр. Лера и Пётр – самые красивые выпускники местной школы. Оба учились на отлично и успешно устроились в жизни.
– А вот фотография на нашей Родине, в Тель-Авиве.
Сара любовно сложила руки на груди.
– Тель-Авив нам не Родина! – вздорно возразил Израиль.
– Это почему же не Родина? – удивилась пожилая женщина.
– Наша Родина – Советский Союз. Россия. А Тель-Авив… это так! Вынужденная эмиграция.
– Кто тебя вынудил, Изя? Сам поехал. Захотел хорошей медицины и продолжительной жизни.
– Поехал! Поехал и воткнулся в место, где все евреи плачут.
– Ты про стену? Изя?
– Я про налоговую. Сара!
– Что ты говоришь! – возмутилась женщина. – Девочка подумает, что ты дурак. Но ты же не совсем дурак!
Девочка вежливо улыбнулась и потупилась. Она шутку поняла. Хотя шутка была грубовата на взгляд двенадцатилетней девочки. Но в целом ей эти люди нравились.
– Я тоже еврейка? – спросила девочка и вскинула синий взгляд.
– Ты? – удивилась Сара и оглядела светлые волосы.
– Соня – еврейка. Даже не сомневайтесь, – поспешно заверил Пётр. Он нервничал и для верности ударил себя по колену.
Все с недоумением посмотрели на Петра. Наступила неудобная пауза.
Лера смутилась, покраснела и выскочила из комнаты.
– Что происходит? – забеспокоился Израиль и последовал за дочерью на кухню. За ними засеменила Сара.
Уединившись и прикрыв за собою дверь, родители спросили у дочери: кто эта девочка? И почему она с чемоданом?
Лера расплакалась и созналась: Соня – её дочь. Ей двенадцать лет. Все двенадцать лет она жила у Иакова на даче.
– Что-о-о! – закричал Израиль. – Что ты сказала?
И это было подобно грому. Лера что-то пролепетала в ответ, но это не было принято. Израиль затопал ногами и застучал кулаком по столу. Сара пыталась успокоить то одного, то другого. Но бесполезно! Крик, визг и рыдания сотрясали воздух. Эмоции зашкаливали. Испепелялась атмосфера. Искривлялось пространство. Всё происходило так громко и так колоритно, что гости, сидевшие в гостиной на диване, каждый раз вздрагивали, когда зашкаливали децибелы.
Пётр сжимал детские ладошки. Девочка льнула к нему и прятала в предплечье лицо, когда из кухни доносилось: “Как ты посмела!”, “Что ты наделала!”, “Как мы с этим будем жить?”.
– В чем я виновата? – спрашивала девочка, хлопая влажными длинными ресничками.
Пётр её успокаивал:
– Ты ни в чём не виновата. Потерпи немного. И всё образуется.
Прошёл час, и в дверях появился Израиль.
Соня встала к нему навстречу и вытянулась в ниточку. Она была готова держать ответ. Только за что? За вину своего рождения? Или за проживание без семьи, без заботы, без материнской ласки?
Израиль взял её за плечи и развернул лицом к свету.
– Дай я на тебя посмотрю.
Всмотревшись в белёсые бровки, бордовые щёчки и синие глазки, он провёл рукой по волосам.
– Блондинка?
Девочка вздохнула: блондинка.
– Синие глазки?
Девочка печально кивнула: синие.
Израиль с сомнением поцокал: “Цэ-цэ-цэ”. И наконец заключил:
– Моя порода.
Наклонился и чёрной с проседью бородой пробороздил беленькое детское личико. Поцеловав в лоб, старик воскликнул:
– Нет ничего лучше, чем еврейский ребёнок!
Девочка удивилась, но виду не подала. Держалась строго, вопросов не задавала. Во всём чувствовалась твёрдость характера: в осанке, во взгляде, в тугих косичках и сжатых кулачках.
В гостиной появилась Сара. Растрёпанная и заплаканная, она сразу запричитала:
– Ой, ты моя деточка! Ой, ты моё солнышко! Ой-ой-ой! Как же тебе жилось без меня? Столько лет! Столько лет! Ну ничего. Теперь я тебя буду любить! Я тебя так буду любить, что ты не захочешь, а станешь у меня счастливой! Я буду тебя жалеть и баловать! Я буду тебя обожать. Хочешь земелах?
Девочка помотала головой.
Сара прижала её к себе и включила еврейскую бабушку, какой бывает только еврейская бабушка с присущей ей сверхлюбовью, сверхтревожностью и сверхопекой.