Виктория
Шрифт:
Слепая жестокость
– Ну и запах тут у тебя!
– входя, заметила старуха в толстом ватнике и пуховом черном платке, - Проветрить не можете? Сними что ли с меня варежки, руки болят. Вот видишь.
Она поднесла к лицу Елизаветы Степановны, стянувшей с женщины варежки, свои негнущиеся, словно обглоданные, красные пальцы.
– Бабушка, - прошептал Иван и поднялся с пола, вытягивая шею.
Женщина устало улыбнулась детям и села на лавку, она вела себя так, словно отсутствовала дней пять.
Елизавета Степановна молча стала стягивать с женщины сапоги и телогрейку:
– Не жарко так идти вам было, мама? А шо ж не казал никто? Кто вас привез?
Женщина трещала пятками, разминая их после долгой ходьбы. Потом все замолчали. Елизавета Степановна только и сказала Вике:
– Доня, узнаешь бабулю?
Вика плотно-плотно прижалась к уху матери и спросила шепотом:
– А как ее зовут?
– Матрена Захаровна, - громко ответила бабушка.
– Потомственная казачка, внучка атамана Веретенникова, жительница Тундры, раскулаченная семь лет назад в тридцать третьем... поесть бы с дороги.
Вика оторопела и отчаянно проговорила:
– А я думала вы умерли...
Елизавета Степановна засуетилась: пошла звенеть пустыми чугунками.
– Ванька - в подпол, там огурцов набери и грибов, и...Вика, поди цыпленка поймай, принеси, того с крылышком.
Теперь у них были свои куры.
Матрена Захаровна заболела спустя неделю: отказали конечности. Ее пару раз возили в баню, протопить косточки - не помогло. Знахарка Зозулина-старшая передала своей старой подруге настой: Матрена обожгла еще и желудок. Оказалось, надо было по три капли на стакан молока. Поместили ее на печку, и она смолкла.
В довершение ко всему Матрена стала слепнуть. Она уже не видела ничего, когда к Сориным впервые приехал оперуполномоченный из НКВД. Матрена по шагам узнала его. Вздрогнула всем своим ссохшимся, малюсеньким тельцем и села на печке, как была, в исподнем.
Страшной показалась она тогда Вике, которая подсматривала через щелку из своей комнаты. Старуха сидела, укутанная в одеяло, непричесанная, седые космы ее, оттеняли и без того синее лицо. Раньше она была полной и загорелой. Вика помнила это. Она помнила лицо бабушки и ее юбку, помнила дом, в который их водили по воскресеньям, он и теперь стоит на повороте, возле клуба, его отобрали еще перед отсылкой Матрены с мужем - в неизвестном направлении в сопровождении двух уполномоченных из района. Одним из них был вот этот дядька, который теперь сидел за их столом посреди комнаты.
– Ну, как жить думаем дальше?
– насмешливо, по-домашнему, спрашивал он, оглядывая помещение.
В доме было пусто, голые белые стены, пара лавок у окна, пара у стола, здесь, возле печки. Родительская кровать в другой комнате, соседней с детской. Отец сам строил этот дом для молодой жены.
Бабушка молчала. Дядька обреченно задавал вопросы, показывая всем своим видом, что задает их по долгу службы, потому, что у него роль такая, а сам он понимает всю несуразность своей роли.
– Ну, расскажите гражданка Веретенникова, как вы исправлялись в Советской тундре все эти шесть лет и как осознали свою вину перед Советской властью.
Однако, роль свою он исполнял отменно, с наслаждением. Играл и не понимал, почему ему так хотелось найти себе оправдание. От этого и раздражался, напирал, повышал голос:
– Ты осознала, старая, что есть советская власть?!
Дверь приоткрылась и в комнату вошла Виктория. Она вошла, встала, заведя руки за спину, уставилась на уполномоченного. Мужчина оказался огромных размеров, она в щелочку не разглядела его. Вика с трудом перевела взгялд на бабушку, которая пару раз провела рукой в пространстве, ища кого-то, потом рот ее сам собой открылся, и при этом она вперила свои черные заполонившие все глазное яблоко зрачки в мглу, окружавшую ее.
– Осознала...
– А тебе чего, а ну руки покажи, что у тебя там, - мужик говорил тихо, но Вике казалось, что он орал, басовит был верзила.
– Ничего, вот, пожалуйста.
Вика быстро прошла мимо дядьки, сунув ему в нос растопыренные пальцы, и вскарабкалась на приставку, встала в рост с бабушкой и поправила ее космы. Она была уверена, что сделай она это, и мужик отвяжется, и бабушка перестанет глотать ртом воздух, как окунь воду. Она накинула на старуху одеяло и подсела к ней, на печку.
Мужик долго молчал, выжидая.
– Что ж Матрена Захаровна, вы свое отсидели, сомнений нет, - заметил он, - но учтите, что это не предел, предела не бывает...И если вы станете препятствовать и противодействовать, то учтите...
На прощание он велел старухе по первому же вызову являться в город на беседу, посещать политзанятия в клубе, а главное вступить в колхоз и зарабатывать трудодни, чтобы не быть обузой.
– Он что, слепой?
– спросила Вика, выползшую из своей комнаты мать, когда дядька проехал мимо их окон на санях.
Сегодня после занятий учеников попросили остаться на классный час.
Иван Петрович, прохаживаясь между рядами, мимо Вики, просил принять активное участие и уже сегодня продумать, кто про что рисовать будет.
– Вика, на тебя вся надежда, конкурс между школами района - это очень важное событие, это шанс. Можно ого-го куда выйти: на всесоюзный уровень. Понимаете ребята? Шанс показать, на что мы способны и чего мы достигли. Это слава, успех, ну и общеполитическое значение туда же...
– А мы зачем, пускай Сорина и рисует. Вон у нее альбом в парте, весь разрисованный, - крикнул Юра Толстой.
– А у вас Толстой, наверное, иные таланты. Может быть, вы нам когда-нибудь сочините "Крейцерову сонату" к дню рождения Иосифа Виссарионовича Сталина или, на худой конец, "Хождение по мукам".
В классе послышались смешки, но никто слов учителя понять не старался. Все смотрели на Толстого, который из-под парты грозил кулаком Вике. Та поджимала губы, а когда Иван Петрович поворачивался к ней спиной, крутила пальцем у виска, строя Толстому злые гримасы.