Чтение онлайн

Утром уже, когда нас домой развозили, заворг сказал, что, если болтать станем, и из института вылетим, и родителям неприятностей хватит. А правильно все поймем – не пожалеем. У меня поначалу настроение было повеситься или таблеток наглотаться. Я ведь считай что девочкой была… Пробовала, конечно, пару раз, но так… почти теоретически. А тут сразу… Но ничего, вовремя одумалась. А дальше пошло… Правда, не обманули. – Она криво улыбнулась. – Отметки всегда были в порядке, каждый месяц в «сотую секцию» ГУМа пускали, все бесплатно, в турпоездки заграничные по «Спутнику» тоже бесплатно ездила… Распределили сразу в аспирантуру… – Она снова махнула рукой. – Да зачем я тебе все рассказываю? Дело прошлое, и ничего в нем особенного нет. Не на Казанском вокзале за пятерку… Считай, что выполняла свой партийный долг.

– Ты и в партии состояла? – непонятно зачем спросил Шульгин.

– А как же! После третьего спецобслуживания приняли. Михаил Николаевич сказал, что не имеет морального права трахать беспартийную…

– А это кто такой? – Разговор казался Сашке глупым и никчемным, но странное любопытство не позволяло его прервать. Да и девушке лучше дать выговориться. Слишком долго она это в себе держала. Может быть, и Наталье не рассказывала.

– Секретарь горкома по торговле и еще по чему-то… Не вникала. Я ему приглянулась и постоянной у него стала. Ночь с субботы на воскресенье – его. Но зато больше никто не посягал… Он меня даже инструкторшей в свой отдел взять решил, но тут уж я на дыбы. Мне наукой заниматься хотелось. Что ты опять усмехаешься? Думаешь, если блядь партийная, так еще и дура? У меня, к твоему сведению, диссертация почти готова. Еще неизвестно, что хуже – с секретарем горкома четыре раза в месяц на дачку съездить или за каким-нибудь придурком замужем тем же самым каждый день заниматься, тошноту подавляя. Вон как Наталья – назло Воронцову замуж выскочила, а потом не знала, куда деваться… Нет, он вообще-то мужик ничего был, даже симпатичный, если бы не такой толстый, только как напьется, подавай ему всякие изощренности… Какую-нибудь «Эммануэль» на видик поставит и требует, чтобы я то же самое изображала…

Лариса раздавила папиросу в пепельнице, с отвращением посмотрела на бутылку, из которой Шульгин хотел налить ей еще шампанского.

– Да убери ты это! У меня уже под горлом плещется. Лучше коньяку рюмку…

– Не развезет?

– Ну и слава богу, если развезет. Зато высплюсь как следует. И все забудем, договорились? – Могла бы и не спрашивать…

Лариса залпом выпила серебряную царскую чарку грамм на сто, подышала открытым ртом, не закусив.

– Все. Хватит. Засиделись. Пойду к себе. А ты прибери здесь. Терпеть не могу, когда до утра на столе объедки остаются.

Она встала из-за стола, и ее заметно качнуло. Впрочем, возможно, просто вагон дернулся на закруглении.

– Закончишь, загляни ко мне, – сказала Лариса уже на пороге своего купе. – Я тебе еще кое-что скажу…

Что интересно, закончив уборку и поворачивая бронзовую ручку двери ее купе, Шульгин еще ни о чем таком не думал. Возбуждение прошло. Ему скорее казалось, если что и произойдет между ними, то уж не сегодня. Сейчас ночь исповедей, а не любви…

И все же у него частило сердце и пересыхало во рту. Услышанная от Ларисы история (а не придуманная ли для пущей интриги?) подействовала так, как надо. Он замечал за собой подобное и раньше – его влекли женщины с сомнительной репутацией. Оттого он и поддался в свое время чарам будущей жены, что наслушался ходивших по театрам баек о ее бесчисленных, подчеркнуто скандальных романах. И в принципе не слишком жалел о своей женитьбе. Стерва она была первостатейная, но в постели с ней скучать не приходилось.

Задув почти догоревшие свечи в столовой, Шульгин отодвинул дверь Ларисиного купе. Она лежала поверх одеяла, высоко подоткнув под голову подушку, опять курила.

Свет ночника за изголовьем делал ее лицо похожим на резную ритуальную маску.

– Что ты хотела мне еще сказать? – спросил он, проглотив комок в горле.

– Садись, – показала Лариса на кресло напротив. Купе в этом вагоне были в полтора раза больше обычных, и по другую сторону откидного столика располагалось глубокое бархатное кресло с дубовыми подлокотниками. – Послезавтра мы уже будем в Москве. Я наконец приму предложение Олега, стану его законной женой. И не знаю, как там дальше сложится. Но в политических интригах я буду твоей верной союзницей. Обожаю всякие авантюры. Согласен, чтобы мы стали настоящими друзьями?

– Какие вопросы! Да мы ведь и так просто обречены ими быть, если хотим что-то значить в этом мире… – Сашка отвел глаза, чтобы не видеть откинутую полу платья и белый треугольник плавок между загорелых бедер. Она нарочно рассчитала позу так, чтобы как раз из кресла он это увидел.

– Не обязательно, совсем не обязательно. История знает столько примеров… Так что, союз и дружба? – И она резко села на диване, протянула Шульгину руку. Платье совсем распахнулось, грудь упруго выскользнула наружу. Она ее не стала заправлять обратно, похоже, даже чуть заметно подмигнула. Или то по щеке метнулась тень?

Что оставалось делать? Он тоже подал руку. Такие тонкие пальцы, а рукопожатие мужское. Сашка вспомнил, она когда-то говорила, будто занималась фехтованием и горными лыжами.

– Только ведь знаешь, Саша, – улыбнулась она по-русалочьи, – мужчина и женщина не могут быть друзьями, если сначала не были любовниками…

– Почему это вдруг? – глупо спросил Сашка.

– Потому что иначе они волей-неволей все равно будут думать прежде всего о том, что у кого в штанах и под юбкой. Закон природы. А вот когда здесь нет вопросов и тайн, можно и более серьезными вещами заниматься. Разве нет?

– Возможно…

– Осталось доказать это экспериментом. Иди ко мне… – Она вскочила, одним рывком стянула через голову платье, бросила его на пол. И стыдливо потупила глаза, делая вид, что ужасно вдруг застеснялась, ожидая, чтобы он сам избавил ее от последней, почти символической детальки туалета.

Будто чего-то испугавшись, Шульгин выключил ночник и только после этого нашел на ощупь напрягшуюся тонкую талию, скользнул по ней ладонями, оттягивая вниз тугую резинку.

Тело у нее было горячее, кожа нежная и гладкая, пахнущая незнакомыми горьковатыми духами. Диванчик для двоих был явно узковат, и, чтобы не свалиться на пол, Сашка крепко обнимал Ларису. Она прижалась к нему животом и грудью, он чувствовал гулкие удары ее сердца. Несмотря на охватившую обоих нетерпеливую страсть, они согласно не спешили, словно привыкая друг к другу. Или Шульгин невероятным усилием воли все-таки надеялся удержаться от последнего шага, сулящего очередные нравственные проблемы и страдания.

Сдерживая неровное дыхание, Лариса легко касалась губами его лица и шеи, он медленно поглаживал ее спину, крутой изгиб поясницы, напрягшееся сильное бедро.

«Нет, точно горнолыжница», – подумал Сашка. Оба молчали, и никто первым не решался перейти к решительным действиям. Только обменивались осторожными, какими-то пугливыми ласками и легкими поцелуями.

Лариса не выдержала первой.

– Смелее, генерал, со мною можно смелее, я ведь не Аня, – хрипло прошептала она.

Эти слова почему-то разозлили Сашку и отпустили тормоза, что до сих пор его сдерживали.

Лариса и в постели вела себя так же раскованно, с полным пренебрежением к предрассудкам, как и в обычной жизни. Вдобавок она относилась к тому редкому типу женщин, которым процесс доставляет не меньшее наслаждение, чем всем остальным – только самый бурный финал.

Сколько это длилось, Шульгин потом не вспомнил. Он будто вдруг очнулся после глубокого обморока. Горели исцелованные губы, стальное пружинистое тело содрогалось в его объятиях, словно он пытался удержать выброшенную на палубу только что пойманную акулу, а стук колес перекрывался низкими прерывистыми стонами и всхлипами.