Везунчик
Шрифт:
«Если ты работаешь на мафию, торгующую детскими смертями, у тебя хватит денег не на один такой вечер, — подумал я. — Но как ты будешь жить потом?..»
Меня вдруг охватило желание вырвать ее из этой трясины и увезти в Штаты, чтобы родила мне четверых детей, и to fuck him, босса, и мою работу, найду себе другую!..
— Над чем задумался, америкен бой? Закажи еще бутылку!
И желание увезти ее в Штаты пропало, испарилось, как роса на утреннем солнце.
Я позвонил в ресторан, заказал шампанского и фруктов. Мне очень не нравилось, что заказ оплатит женщина, что я все больше утверждаюсь в роли жиголо. Но расплатиться самому — значило вызвать неприятные вопросы. Или, по крайней мере, снова начать игру вокруг да около. И отнюдь не в любовной прелюдии…
Когда посыльный принес корзину и мы выпили по бокалу, Инга, хрустя яблоком, спросила:
— Ты никогда не жалел, что выбрал такую профессию?
— Бывало, — сказал я. — Когда оказывалось, что преступник переиграл тебя по всем статьям и дело рассыпается, я жалел, что, к примеру, не торгую косметикой или подержанными автомобилями. Впрочем, в такие минуты мне казалось, что и коммивояжер бы из меня вышел никудышный, что я зря родился на свет и место мне…
Я замолк. Потому что лгал. Потому что у нас с боссом не было ни одного такого случая. Иначе бы мы не стали всемирно известной парой!
Но Инга ждала именно этих слов.
— Как я тебя понимаю, конь в малине! — проговорила она. — Как я понимаю!.. — Она приподнялась, перегнулась через столик и поцеловала меня в губы. — Давай не будем терять время.
Мы допили шампанское и вверились всевышнему по принципу «Хоть один день — да наш!». В отношениях между мужчиной и женщиной этот принцип всегда приводит к одному и тому же финалу, проверенному на сотнях предыдущих поколений и обеспечивающему появление на свет следующих. К этому финалу, разумеется, мы и пришли.
Инга отдалась мне с таким неистовством, будто это была последняя ночь, будто никогда уже наши пальцы не сплетутся, а губы не сольются. Будто впереди нас ждал неизбежный, но закономерный конец. Она извивалась подо мной и постанывала, а я с какой-то непонятной отрешенностью, в такт волнам, качающим наши тела, думал: «Если… это… и… будет… будет… завтра… Если… это… и… будет… будет… завтра…»
Потом мы, не размыкая объятий, заснули. И опять меня крутили и тискали гигантские пальцы. И вновь копье нацеливалось в сердце, но сердце Инги стало щитом на его пути, и я, задохнувшись от страха, проснулся.
Инга лежала рядом и не дышала.
Я сбросил одеяло, вскочил и зажег бра в изголовье кровати. Веки Инги затрепетали, она открыла глаза, испуганно дернулась:
— Что случилось?
— Ничего, — произнес я дрожащим голосом. — Кошмар приснился… Конь в малине!..
Я выключил свет, скользнул под одеяло, повернул Ингу к себе лицом и обнял, защищая от неведомой опасности. Ее левая грудь коснулась моего тела, все такая же упругая и горячая, но сейчас она не возбудила меня. Потому что была не стрелой Амура, но всего лишь плотью, которую могли разорвать пули или сжечь луч «стерлинга».
— Конь в малине, — пробормотала Инга, засыпая. — Конь в… — Она засопела, уютно и размеренно.
И все, что мне осталось в этой жизни, — слушать ее спокойное дыхание.
Глава 24
Убежала она, как и пришла, в восемь. В восемь утра. Чмокнула меня на прощание, шепнула:
— Береги себя, америкен бой! — И выскользнула за дверь.
А я подумал о том, что за весь вчерашний вечер мы ни разу не вспомнили ни о старике Билле со старухой Моникой, ни о легендарных Петьке, Анке и Василии Ивановиче. Это показалось мне знаком свыше. Что-то изменилось в наших отношениях — для поддержки разговора анекдоты уже не требовались. Как будто мы перешли грань, за которой в душе начинают жить не только хихоньки да хахоньки.
А стоя под душем, я вдруг понял: не выполняла Инга вчера никакого оперативного задания. Просто она влюбилась, и, возможно, подобное легкомыслие еще выйдет ей боком.
Эта мысль наполнила меня решимостью.
Я решительно оделся и решительно спустился в ресторан. А позавтракав, не менее решительно сел за гейтс. Сделал отчет о вчерашних событиях (включая, конечно, разговор с Пал Ванычем, но исключая вечер и ночь), зашифровал, распечатал, уничтожил созданный файл. И собрался уже отправиться на свидание с «Уорлдпост», когда обнаружил, что Инга забыла набор отмычек.
Моя решимость тут же исчезла. Я сел на кровать и закурил.
Сейчас я ей позвоню. Если она скажет: «Ничего страшного!»— значит, оставила специально. Но тогда опять получается, что вчера вечером она приехала исключительно ради меня. Если же испугается — приезжала в первую очередь за отмычками… Тьфу ты, господи! О чем я думаю вместо того, чтобы действовать!
Я схватил мобильник и набрал номер.
Испуга не было. «Ничего страшного!»— тоже.
— Ты не мог бы завезти их ко мне, америкен бой? — спросила Инга.
Я еще о-го-го как мог и уже через десять минут оказался на пороге поливановского офиса.
— Вы к Павлу Ивановичу? — спросил охранник. — К сожалению, его нет на месте.
— Я к Инге Артемьевне Неждановой, — сказал я.
Охранник взялся за телефонную трубку и, получив подтверждение, пропустил меня.
Инга была не одна — какой-то тип ковырялся в ее кабинете с принтером, и мы вели себя сугубо по-деловому. Я отдал связку отмычек. Она сказала:
— Спасибо, что привезли, господин Метальников. Я вам очень благодарна за это.
Ингины глаза красноречиво говорили, что она благодарна мне совсем за другое. Но в силу обстоятельств пришлось держать себя на коротком поводке.
И мы разбежались, не спарившись.
Из офиса я отправился в отделение «Уорлдпост», купил в автомате конверт, бросил в ящик новое послание боссу, подошел к девушке за стеклом, поинтересовался, нет ли корреспонденции на мое имя. Увы, ответ от босса еще не пришел.
— Рейсовый «Нью-Йорк — Петербург» приземляется в девять тридцать, — утешила меня операторша. — Загляните в половине первого.