Чтение онлайн

Жажду воды.

Но возле колодца сидит сторож и не дает напиться.

– Посмотри!.. – говорит он, заглянув в колодец.

Колодец глубокий-глубокий, и светлая в нем вода, и мне кажется, что она трепещет, словно живое сердце, и поднимается кверху.

– В ней – твоя жажда, – говорит мне сторож. – Как только она у тебя дойдет до самого края, все на глазах переменится: вода через верх перельется, и ты тогда сможешь напиться вволю. Но до тех пор – нет…

Я верю сторожу,

я верю колодцу,

я верю своему скрытому предназначению -

и готов терпеть, сколько надо терпеть,

и готов гореть на невидимом костре жажды, сколько требуется гореть, чтобы исполнить, что должен и что могу…

Над колодцем стою, и сам я подобен невиданному колодцу, что всем своим нутром жаждет воды, а глубиною последнею – жажды…

Даль подступает и отступает, и повсюду я вместо нее нахожу сумрачную землю, молчаливую воду, корявые деревья.

Я у них допытываюсь про даль.

Говорит земля: это – мой слух.

Говорит вода: это – мое зренье.

Говорят деревья: это – наше дыханье.

Я поворачиваюсь вокруг себя.

Я могу быть в эту минуту только тут, где стою, где я есть.

Даль – мой утраченный рай: он запоминается снами и миражами.

Я пустил во все стороны дали стрелы, а стрелы обратно летят, целясь в меня.

В левую руку вложили мне пораженье, но успел я в правую взять победу.

Тогда в правую руку мне отмеряют радость, но я протягиваю левую и черпаю печаль.

У меня спрашивают: кто ты? – и хотят остановить.

Я не останавливаюсь и не отвечаю.

Сосредоточенною душою я нащупываю мерцающую нить смысла, по которой должен идти до конца.

Звезды опрокидываются и выливают на наши нивы смолу и серу,

грозы проносятся над нашими городами,

колеблется солнце…

Нам тревожно,

нам страшно,

мы прижимаемся еще сильнее к земле,

еще упорней цепляемся за наши занятья и вещи

и не отваживаемся взглянуть выше себя

и понять, что противодействуем спасенью…

А солнце расшатывает наши дни,

а звезды врываются в наши сужденья,

а грозы глушат наши речи,

и все настает, и все никак не настанет тот час, тот единственный час, что для нас существует взаправду, – последний.

Я слышу тьму слов.

Вижу множество людей.

Все они твердят, что надо уметь отличать ложь от правды, намеренье от исполненья, заботу лишь об одном себе от заботы о всех других…

Но сейчас зима.

И слова, и деревья, и все в округе тронуто инеем.

И как отличить сухостой от живых деревьев?

Передо мною заснеженные горы, текут порожистые реки, расстилаются гибельные болота… Сколько я их одолел?!.

Сколько могу еще одолевать?!.

И неужто на самом деле могу?!.

Я пробую договориться с желаниями своими, перепроверить цель, уточнить путь -

и замечаю, как неприметно, постепенно начинает меняться облик местности,

как, в зависимости от моих желаний, от цели, какую я выбираю, перемещаются горы, исчезают болота, поворачиваются реки…

…Я – цель, тождественная преграде.

Брожу по весенним переулкам:

останавливаюсь возле каждого сада,

приветствую каждое дерево…

Деревья – мои необретенные братья,

деревья – мои неназванные сестры.

Какие могилы легли меж нами?

Какие расстояния и небосводы?

Ничего не таят деревья: как их окликнет природа, так они отзовутся: летом – по-летнему, зимою – по-зимнему и по-весеннему – весной.

Их огораживают люди, присваивают их люди, но они все равно ничьи: могут принадлежать кому-то ягоды или фрукты, может принадлежать древесина, а деревья – никому не принадлежат…

Не перестаю возвращаться снова и снова в грядущие весны,

не перестаю доискиваться снова и снова, что знают деревья о человеческой нашей судьбе…

Приходит мать в смятенный мой сон и достает из-за пазухи яблоко: "Оно покажется горьким, а съешь – окажется сладким, в нем разуменье: бери…"

С неба сваливаются на меня раскаленные угли, старинные монеты, жабы и рыбы, разноцветные камни,

земля под моими ногами превращается то в болотную топь, то в пустыню, то в кладбище динозавров,

а когда я прохожу по деревне, на заборы взлетают горластые петухи, а из-под заборов шипят на меня гусаки и бросаются злые собаки.

Случается, я смеюсь от восторга, случается, плачу от боли, обиды. Но сзади за мной неотступно следуют два моих стражника-манекена, что оберегают меня от любых неожиданностей.

– Мы можем поменяться местами, – предлагают мне манекены, – и тогда с тобой никогда ничего не случится.

Я отказываюсь.

Я по-прежнему встречаю все первым, и по-прежнему мир говорит со мной на языке происшествий.

Тот, кто идет по этой дороге, играет роль, которую дорога ему дает:

воин воюет,

музыкант играет,

купец торгует,

ворует вор…

Но когда приходят они к концу, кончаются их роли: воин – уже не воин, и музыкант – не музыкант, не купец – купец и вор – тоже не вор, а все это только условности, только условия той дороги, какую они – каждый по-своему – прошли.