Чтение онлайн

В сентябре в первый же день занятий она столкнулась на лестнице с Петром, – на их знаменитой беломраморной лестнице. Ей даже показалось, что он споткнулся. Она тоже остановилась, наверное, потому, что он выглядел таким растерянным, и смотрел на неё так, будто она – привидение. – Это вы? Неужели, это вы? – наконец проговорил он и пошёл за ней следом. С этого дня закрутился их роман. Институт они окончили одновременно и после показа дипломных спектаклей отпраздновали свадьбу. Сокурсники в день свадьбы устроили им настоящий импровизированный спектакль, о котором ещё долго вспоминали в студенческом общежитии: с цыганским хором, с серенадами под окном, переодеваниями, розыгрышами и неожиданными сюрпризами.

Инге, как национальному кадру, надо было возвращаться в Ригу. Тем более, что на дипломных спектаклях, куда обычно ходят режиссеры, чтобы увидеть талантливых молодых артистов, на неё никто особого внимания не обратил. У режиссёров с трудоустройством всегда плохо. Ежегодно их выпускают почти столько же, сколько театров в стране. Всем выпускникам выдают свободный диплом, – как хочешь, так и устраивайся. Редкий случай, если тебя сразу же пригласят в стационарный театр. Сценические решения Петра вызывали интерес. К нему подходили руководители театров, беседовали с ним, говорили приятные слова о его таланте, новом взгляде на режиссуру, намекали на то, что им мог бы понадобиться такой режиссёр, но узнав, что у Петра не было ленинградской прописки, застенчиво сворачивали разговор. Всем было понятно, что выбивать прописку для перспективной творческой личности – это большая морока. Товстоногов к себе в театр взять не мог, у него обострились отношения с Романовым – хозяином города, так что ходатайствовать за своего ученика было не с руки. Почти всю весну, ещё до защиты диплома, Пётр бегал по театрам Ленинграда и области, но режиссёрские ставки даже в большом городе наперечёт, все давно и прочно заняты. Правда, светила надежда: Зиновий Корогодский – худрук ТЮЗа – дал понять, что к будущему году обещают спустить ставку режиссёра и тогда он пригласит Петра.

В Риге Ингу распределили в Театр Русской Драмы. Это был сильный театр, где не боялись ставить острые пьесы, благо в культурную политику прибалтийских республик особенно не вмешивались. Инга приходила домой восторженная, рассказывала о спектаклях, актёрах, обсуждала замечания режиссёра на репетициях. Но постепенно её энтузиазм спадал. Ей, новенькой, ролей не давали, вводили лишь на замены, да и то крохотных ролей. В основном массовка. А как сделать, чтобы режиссёр обратил на тебя внимание, как ему понравиться – этому в институте не учили. Там любили всех студентов и на всех обращали внимание. В театре старые актрисы говорили ей: « Жди, деточка, своего часа. На всё существует свой случай, своё везение. А будь ты поумней, вышла бы замуж за режиссёра, тогда бы он тебя на главные роли назначал». Ничего себе совет! Инга даже не заикалась о том, что её муж по образованию режиссёр и сидит без работы, совсем как она. Правда, она фактически ничем не занята, а Пётр официально. За свою незанятость она, пусть скромную, но получает зарплату. В театре были известные, признанные актрисы, со званьями, которые выходили на сцену в лучшем случае два раза в месяц. А иные и по несколько месяцев не были заняты. Приходили получать зарплату. Кое-кто посмеивался: где вы ещё найдёте такую работу, чтобы получать деньги исключительно за своё ущемлённое самолюбие? И всё же многие актрисы, заламывая руки, говорили: я готова приплачивать, лишь бы мне дали выйти на сцену.

Инга ждала своего судьбоносного случая: радостно здоровалась с главрежем, тщательно следила за макияжем, не пропускала репетиций, в которых даже не была занята. Но чем чаще она старалась попасться на глаза режиссёру, тем большее раздражение у него вызывала, – по крайней мере ей так казалось: «Наверное, думает, – навязали на мою голову. Я её не выбирал, всучили по распределению». Взрослая актёрская жизнь постепенно обнаруживала свою горечь.

Дома жаловаться она не могла. У Петра дела обстояли совсем плохо. Постоянной работы не было. Он, так же, как до этого в Ленинграде, обошёл все театры Риги, вплоть до кукольного. Ездил в другие города Латвии: в Елгаву, Лиепаю, Валмиеру, Даугавпилс. Даже ездил в Псков. Но все места были заняты, никто на пенсию не уходил и штат расширять не собирались. Ходил в студии, сидел на репетициях, что-то подсказывал, завязывал дружеские отношения с руководителями студий. Все ему были рады, все восхищались – ученик самого Товстоногова! Но ставки и в студиях отсутствовали.

Жили в той же коммунальной квартире, что и тесть с тёщей. Очередь на жильё продвигалась слабо. Соседи освободили для них пятиметровый чулан с маленьким окошком под потолком, – так называемая холодная комната, где в старых домах хранили продукты. Пока зима не наступила, жить было можно. А дальше, как получится. Инга всё больше сомневалась в возможности получить хоть какую-то стоящую роль. Аустра ходила, пожав губы, – «я же говорила, что надо было получать нормальную специальность». В сторону Петра вообще старалась не смотреть.

Пётр нахлебником никогда не был. В Риге, так же как во времена студенчества, подрабатывал грузчиком на железной дороге. Чтобы совсем не одичать и не выпасть из профессии, снимался в массовках на Рижской киностудии. Но союзные студии снимали совсем немного фильмов, и эта подработка была эпизодической. Наконец, ему удалось получить постоянную работу, – правда, довольно смехотворную, – договорился с директором одной из школ вести драматический кружок. Занятия – три раза в неделю. Ему выделили полставки учителя.

К зиме молодая семья вынуждена была снимать комнату. Никакие обогреватели и утеплители не защищали чулан от мороза. Инга ходила с постоянным насморком, – в таком состоянии нечего надеяться на самую крохотную роль. Немного ожили после новогодних праздников. Ёлочные представления – палочка-выручалочка всех безработных, неустроенных актёров. Петр заранее договорился с профкомами заводов, разработал сценарии представлений. Снегурочкой была Инга, волки, медведи, лешие и баба-яга – актёры из студий, с которыми Пётр альтруистически сотрудничал, а зайчики и мышки – ученики его кружка. После представлений они с Ингой в качестве Деда–Мороза и Снегурочки бегали по квартирам и вручали подарки малышам. Ложились спать, как подкошенные, а утром гоняли горячие чаи, чтобы разогреть осипшее горло.

Год прошёл в беготне и суете. Пётр делал запросы практически во все театры страны. В ленинградский ТЮЗ ставку режиссёра так и не дали. Обещали то к декабрю, то сразу после Нового года, то перед новым сезоном расширить штат. Пётр надеялся, Корогодский в письмах извинялся, что напрасно обнадёжил, а время текло, унося и надежду, и радость.

Весной отцу Инги на заводе выделили дачный участок. Пётр довольный, что может быть полезным семье, принялся за строительство. В субботу-воскресенье они дружно с Павлом пилили доски, возводили незамысловатый дачный дом. Как-то, когда они, намаявшись с тяжёлыми брёвнами, сели перекурить и отдохнуть, тесть сказал:

– Слушай, Петя, мужик ты работящий, от трудного дела не отлыниваешь, может, устроишься к нам на завод? У нас люди требуются. Я похлопочу, чтоб тебя взяли в хорошую бригаду. А то, что вы с Ингой как малолетки бегаете по разным клубам, трясётесь в автобусах заполночь? Я понимаю, у Инги с детства мечта была жить другой жизнью, пусть хотя бы придуманной. Её нельзя за это винить. Ссыльные дети все жили какой-то мечтой. А ты мужик нормальный, всё у тебя в жизни складно, и чего ты только о театре думаешь? Театров на всех не хватит, сам знаешь.

– Конечно, знаю. Да только тоска меня возьмёт, если начну другим делом заниматься. Глядишь, и пить с тоски начну. Инге первой не захочется жить с мужем-пьяницей.

Пётр по книгам научился печному делу. Рассчитывал сделать так, чтобы на даче можно было жить зимой и не тратиться на съёмную комнату. Как ни странно, печь получилась, и даже совсем не дымила. Соседи по участку тут же стали приглашать его в качестве печника, а заодно и на прочие строительные работы. В школе были каникулы, и Пётр вовсю шабашил. Инга ходила почти счастливая, её мать уже не косилась на зятя, а даже сама начинала заговаривать с ним. Когда садились обедать, перед ним первым ставила тарелку. Пётр про себя только посмеивался. Он не мог понять, как сошлись такие разные люди, как ингины родители. Он знал их историю, допускал, что безысходность существования и жалость бросили их навстречу друг другу. Но чтобы столько лет быть вместе, и оставаться, на взгляд Петра, почти чужими людьми, этого Пётр не понимал.