Велик
Шрифт:
— Стой!!! Я придумал!!! — успел он прошептать перед тем, как орудие взлома вознеслось над головой Кашила.
— Что? — тот опустил ломик, неохотно расставаясь с мыслью о справедливом возмездии.
Но длинноволосый не стал терять время на объяснения. Не говоря ни слова, он содрал с ноги сандалий на каучуковой подошве, положил сверху на поставленную вертикально рукоятку долота и прошипел:
— Возьми лом обеими руками и бей — но не с размаху!
Последние слова спасли ему жизнь.
— Дурошлеп!!!.. — рявкнул Изуба под аккомпанемент разбегающейся внизу посуды. — Держи сам!!!
— А я ч-чего… т-ты же с-сам с-сказал!.. — испуганный не меньше приятеля, бормотал рыжий вор.
— Я тебе потом скажу… что я сам сказал… — прорычал длинноволосый.
Дождавшись, пока Кашил отыщет долото и сандалий и займет исходное положение, Изуба могучим усилием воли заглушил искушение быстрого возмездия[45], встал на колени, взялся за лом, широко расставив руки, прицелился — насколько позволяло освещение и заплывающий глаз — и ударил плашмя.
С сухим треском кромка долота вошла промеж досок.
Еще несколько глухих ударов, отдающихся в костях, но почти не слышных за вакханалией наведения правопорядка внизу — и между досками образовалась дыра — небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы просунуть ломик.
Изуба ощупал результат трудов неправедных, приподнялся, согнувшись — из опасения, что силуэт его обрисуется на фоне неба — и приналег на лом. Доска затрещала, но не поддалась.
— Помогай! — прошипел он, и рыжий моментально вскочил.
— Раз-два!..
Под двойным усилием гвозди заскрежетали, покидая насиженные места, доска затрещала, Кашил замер, прислушиваясь к грохоту изувеченной посуды внизу, Изуба отчаянно схватился за доску руками и потянул, что было мочи…
И едва не свалился на землю.
— Дети мартышки!!!.. — еле удержав равновесие на краю щербатой теперь крыши, выругался он.
— Что случилось? — встревоженно кинулся к нему соучастник.
— Второй конец не прибили!
— А-а, ну так это… нам же лучше! — отмахнулся Кашил.
— Скинуть тебя вниз и посмотреть, как тебе там лучше будет, — прорычал длинноволосый, борясь с искушением вколотить непонятливого сообщника доской в свежеоткрытую дыру, но ощупал ее и неохотно отказался от своего намерения.
Вколачивать в щель шириной в двадцать сантиметров было бы жестоко даже по отношению к Кашилу. Но самым неприятным было то, что через такую щель толком ничего нельзя было украсть — даже теоретически. Ни штука ткани, ни ящик, ни хум с маслом или вином — положительно ничего не могло протиснуться в такую дыру.
Пожелав скупердяю, сэкономившему при строительстве на широких досках, свалиться этой ночью с кровати и сломать ногу, он вздохнул, тихонько отложил доску в сторону и наклонился к уху приятеля:
— Отдираем вторую.
Руки Кашила рефлекторно спрятались подмышки.
— Опять?!..
— Сейчас проще будет, есть, во что упереться. И давай быстрей. Не может же голем гоняться за этим чучелом до утра!
— Давай, — вздохнул рыжий и переполз к балке. — Мне подковырнуть?
— Угу…
Через минуту плацдарм был готов, воры, отложив долото, снова налегли на лом, поднатужились, поднапружились…
И гвозди сдались.
— Есть! — хлопнул подельника по плечу Кашил, и Изуба ухмыльнулся.
Вот теперь — есть.
— Давай! — шепнул рыжий и поддел не сопротивляющуюся более доску.
Изуба потянул, доска, скрежетнув напоследок гвоздями, рассталась с товарками, вор выпрямился, ухмыльнулся с чувством выполненного и перевыполненного долга… и замер, только сейчас поняв, чего в последние несколько секунд ему для полного счастья не хватало. А также что было лишним.
Дребезжания посуды внизу по первому пункту, и тяжелые шаги, направляющиеся в их сторону — по второму.
Нервно закусив губу, Изуба отступил вбок, наклонился, осторожно укладывая выдернутую из привычного окружения доску рядом с дырой, и вдруг тишина взорвалась заполошным гомоном чаек.
Или взлетевшей в небо оловянной посуды?
Измятые, грязные комки металла, недавно бывшие новым товаром в соседней посудной лавке, взметнулись ввысь, словно какой-то нелепый фейерверк, и градом посыпались на их головы и плечи. А вслед за ними на пружинистые доски крыши упало еще кое-что.
Или кое-кто, как очень скоро выяснили воры.
Чтобы не сказать, очень хорошо знакомый им кое-кто.
И с очень хорошей памятью.
Нежданный десантник вскочил на ноги и уставился на воров. Черные взволнованные глаза Изубы встретились с его такими же черными — но мстительно прищуренными. Вор прочитал в них свою судьбу — благо, она была написана там очень крупными и разборчивыми пиктограммами[46], дернулся бежать — но не успел.
Не разбегаясь и почти не целясь, коренастый черный козел поддал рогами противнику под дых, и тот налетел на что-то и вдруг повалился на спину, сжимая руками живот и придушенно хватая воздух разинутым ртом.
«Что-то» — или, вернее, опять же «кто-то» — в данном случае, Кашил — покачнулся, силясь сохранить равновесие, отступил на шаг… и пропал. А долями секунды позже снизу, из недр склада, донесся грохот разбиваемой керамики и душераздирающий вскрик.
— Кто-то кричал? Нас увидели? — с трудом присев, прохрипел Изуба, но всё, что увидел он — блестящие черные очи на ухмыляющейся морде уворованного ранее козла.
И судя по ее выражению, он не думал, что счета за богатый событиями вечер оплачены.