Чтение онлайн

В гостиной пусто, включена только боковая лампа, освещая буфет, кремовые кожаные кресла, глянцевые деревянные столы и серый мягкий диван. На одной стене расположены французские двери, пара из которых распахнута, и газовый белый тюль развевается на теплом вечернем ветерке.

Слышу, как открывается дверь ванной.

— Болтушка?

Спустя секунду заходит Габриэль.

У меня отпадает челюсть, и слабый писк вырывается наружу.

— Гребаный ад.

Он останавливается на полпути в комнату.

— Что не так?

Не так? Ничего. Ничегошеньки. Я с трудом сглатываю, испугавшись, что стою с вывалившимся языком.

Он снял ботинки, носки, ремень. Пуговица на его прекрасных брюках расстегнута, показывая черную полоску трусов. Не знаю, боксеры или обычные. Я хочу знать. Пальцы дрожат от желания потянуть молнию вниз и исследовать.

Но не это заставляет онеметь, а жар, вспыхнувший между моих бедер. Нет. Пиджак и галстук исчезли, рубашка расстегнута и распахнута.

За все время я ни разу не видела Габриэля без рубашки. Он прячет свое тело, как благочестивый викторианец, позволяя мне видеть себя только полностью одетым и отполированным. Теперь я знаю почему. Взгляни я на него хотя бы мельком, наверное, никогда, находясь рядом, не смогла бы сформулировать связную мысль.

Грудь Габриэля — произведение искусства. В ней воплощены все мои фантазии о мужчинах. Даже не знаю, как это возможно, но не собираюсь жаловаться. Боже, его хочется касаться. Оливковая кожа, тугие коричневатые соски, немного темных волос на груди поверх самых невероятно отточенных...

— Ты таращишься, — произносит он сухим тоном.

— Да, таращусь.

Поднимая глаза, вижу, что он озадачен. Широкая бровь поднята. Я пытаюсь подражать ему и терплю неудачу, когда обе брови поднимаются как одна. Его губы подергиваются от удовольствия.

Он переступает с ноги на ногу, заставляя пресс сжиматься. Господи. Это не какой-то чрезмерно развитый поклонник тренажерного зала, просто твердый и сильный. Идеальный баланс между выраженной мускулатурой и здоровым мужчиной...

— Софи, ты все еще таращишься.

— Думаешь, легко отвести взгляд от всего этого великолепия? — спрашиваю я его пупок.

Габриэль фыркает от смеха, открывая чуть больше нижнего пресса, я облизываю губы, наклоняясь к толстой выпуклости его члена, которая прискорбно скрыта брюками.

— Ты невозможная, — бормочет он, хотя в голосе слышится смех.

Он проходит дальше в комнату, а затем практически убивает меня, когда садится в одно из низких кресел. Раскинувшееся тело, широкие, вытянутые бедра напряжены, словно для того, чтобы усадить меня на колени... это слишком.

Я хочу оседлать его и языком проложить путь от впадинки на шее до кончика члена.

Габриэль смотрит так, будто знает, о чем я думаю, и воздух сгущается. Мы многое оставили невысказанным. Теперь я вспоминаю его губы, удивительно мягкие, но сильные.

Глядя, как он опускает веки, я задаюсь вопросом, о чем он думает. Но мужчина не двигается. Напряжение скользит по его телу и змеится по комнате. Я чувствую его в горле и вдоль спины. Мы снова закрываемся, отступаем.

Не прерывая зрительного контакта, медленно стягиваю туфли и ставлю их на пол.

— Я откровенна, — говорю ему. — Смотрю на тебя такого и хочу глазеть вечность.

Он фыркает и качает головой, опершись виском на костяшки пальцев.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «такого»?

— Раздетого.

Габриэль напрягается. И это прекрасно сказывается на его груди. Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, в основном для поддержания некоторого подобия приличий.

— Ты думаешь, что я сейчас раздет? — тихо спрашивает он.

— Это начало. — Я тянусь к сумке с фотоаппаратом. — Позволишь тебя сфотографировать?

Если камера разделит нас, станет безопасней. Это даст возможность каждому спрятаться, пока нам комфортно друг с другом.

— Ты серьезно?

— Звучит, будто ты удивлен. — Поднимая камеру, сажусь на диван напротив. — Не говори, что прежде никто не просил сделать твое фото.

— Просили. Я никогда не видел смысла. — Он пожимает плечами. — Я не история.

Ты — моя история. И всегда ею был.

— Это только для меня, — вместо этого говорю я. — Ни для кого больше.

Проницательным взглядом он пригвождает меня к месту.

— Зачем тебе это?

Чтобы я смогла сохранить кусочек тебя навсегда.

— Фотографии запечатлевают моменты времени. Я хочу сохранить этот, когда ты, наконец, позволяешь мне увидеть частичку себя, скрытую под одеждой.

Он раздувает ноздри на вдохе и медленно выдыхает. А потом хрипло произносит:

— Фотографируй.

Так я и делаю, пробуя разные ракурсы. Теплый свет лампы освещает плоскости и впадины его тела. Он сидит неподвижно, как король, развалившись на троне, исполняя мою маленькую прихоть.

Габриэлю это не нравится, мускулы дергаются с каждым щелчком затвора. Однако он не останавливает меня, просто смотрит, как я работаю.

Этого мужчину легко снимать. Камера его любит. Более того, у меня есть уважительная причина смотреть на него, сколько душе угодно.

— Чувствую себя ушлепком, — ворчит он.

— Кем?

Румянец заливает его щеки.

— Придурком. Идиотом. Позером. Делай фото.

Я смеюсь.

— Такой чувствительный.

— Попробуй оказаться по другую сторону этой штуки. — Подбородком он указывает на камеру.

— Не буду извиняться, — говорю я. — Ты красивый, Габриэль.

Он мрачнеет.

— Это оболочка. Ничего общего с тем, что внутри.

Я сжимаю пальцы на гладких краях камеры.

— Думаешь, я тебя не вижу?