Чтение онлайн

– Надеюсь, вы сможете адекватно ответить? – ничуть не смутился перечислением кошмаров Илиодор.

– А то! – гордо выпятила грудь сестрица и, почувствовав себя на твердой почве, кокетливо затрепетала ресничками. – Вы не откажете мне в помощи?

Илиодор, уставившись на ее грудь, кивнул, не расслышав вопроса. Предложи она ему пойти сейчас на медведя, он так же рассеянно согласился бы.

– Наденька, мы возьмем у вас вилы? – совсем уж прилипла к боку златоградца эта сопля.

– Вообще-то лучше саблей, топором или молотом, – подал голос Ладейко и удостоился фырканья от гроссмейстерши.

– Ну, я в баню, а ты давай народ организовывай, – отдала я указания Наде, видя, что скрипеть зубами и размахивать лапами вслед упорхнувшей парочке бессмысленно.

Мытный проводил меня совершенно безучастным взглядом, ну разговаривает кошка – что такого. Серьга, правда, запоздало подхватился:

– А мне-то чего делать теперь?

– Теперь-то тебе делать нечего, – отдуваясь, заявил все это время молча поглощавший пищу черт. Последний огурец упорно не желал проходить в рот, он пихал его пальцем, и это выглядело отвратительно. Черт поводил вокруг мутным взглядом, заметил, как все кривятся, глядя на него, и пошел на компромисс, щелкнув челюстями. Попка огурца выпала на стол, а остальное он заглотил одним горлом, как гадюка, утерся и продолжил: – Все чего надо, с ней уже мой хозяин сделает.

Серьга, словно опомнившись, кинулся следом за вертихвосткой, а Мытный наконец выдал вслух итог своих нелегких размышлений:

– Я думаю, не так уж и неправ Великий Князь, кончать нужно с этим ведьмовством.

«Ишь ты какой! – подумала я, просачиваясь через двери в сенки и дальше во двор. – Мы ему тут душу открыли, все свои секреты, тайны поведали, а он… неблагодарный».

Хотела перебежать через улицу да нырнуть в Кузнецову баньку не замеченной деревенскими кобелями, однако ревность подбросила меня, заставив вскарабкаться на забор и прогуляться по жердям и штакетинам до конца улицы. Там Ланка, Илиодор и Серьга уже уговаривали кого-то потерпеть и не выходить до завтрашнего утра со двора. Хозяин размахивал руками, не соглашаясь и косясь то на лениво катящееся солнышко, то на Серьгу с вилами на плече. Вид у Ладейко был такой, словно он всех тут собирается забодать. Даже злющий цепной пес хоть и гавкал на него, брызгая слюной и исходя ненавистью, но не выходил из будки. Ланка тоже нервничала, переступая ногами, как строптивая кобылка. Только Илиодор был рад происходящему, меня даже начинали бесить его глупая улыбка и наглые руки, которые упорно норовили сползти с локтя Ланки на талию, при этом он еще удивлялся неуклюжести Ладейко, который, как ни повернется, все попадает то череном ему в живот, то чуть не остриями в глаза.

«Что ж он, намеков не понимает, что ли?» – злилась я, прикидывая: уместно ли будет кошке метнуть в златоградца кувшин? Но как-то удержала себя в лапах, решив, что это Ланка во мне специально злобу будит, чтобы проклятия вышли особо лютыми. Главное – в конце имя не перепутать, а то сестрица пострадает за свою «доброту».

Во двор Силантия я, одумавшись, уже спрыгнула на своих двоих. Кузнец, как раз вышедший во двор, увидев это, вздрогнул, но, узнав, улыбнулся и погрозил пальцем. Из себя Силантий был огромный, седой и какой-то весь шершавый. Когда мы с Ланкой представляли Беленькую с ним наедине, на нас неизбежно нападал хохот. Ланка изгалялась, уверяя, что они сшибаются с уханьем, как медведи, и ломают друг дружку, хрипя от натуги. Я же уверяла, что не так все совершенно: Беленькая лежит под одеялом, этакой красной горой смущения, а Силантий, упершись ногами, надсаживается, пытаясь вырвать из ее пухлых пальчиков одеяло.

Запершись от хозяина в его же собственной баньке, я придирчиво оглядела все доступные средства и вздохнула, поняв, что опять в основном придется полагаться на силу духа. Больше всего, конечно, было сон-травы: ее переправить на продажу не успели. Я представила, как она в полночь начинает шевелиться, и покрылась пупырышками отвращения. Следом шла лечебная трава – в основном от ревматизма и простуды. Много было еще всякой гадости в разных жбанчиках, да только если бы мы могли заставить Фроську это дело выпить… Стало быть, и это не подойдет. Вот соли два мешка и глина, перемешанная с кровью, травами и пеплом, мне всерьез понравились.

– А в житницах и закромах было б у ключника всякое жито и разный запас: рожь, и овес, и пшеница, и солод, – не гнилые, не влажные, не пересохшие, не точенные мышью, да не слеглось бы, не задохнулось. А что в бочках, ночвах и коробах, то было бы все закрыто в посуде крепкой и не намокло, не сгнило, не затхло, – ласково принялся увещевать меня Триум.

Я была вся на нервах и позволила себе зарычать на птицу:

– Где ты тут видишь солод и пшеницу?

Филин смутился и пошел на уступки:

– А в сушильне полтевое мясо и солонина вяленая, тушки и языки, и рыба сушеная да резаная, и прочая рыба вяленая да сушеная, а в рогожках и корзинках снетки и хохолки – чтобы все было на счету и записано сколько всего…

– У-у, – безнадежно провыла я.

– А в погребах, и на ледниках, и в кладовых хлебы и калачи, сыры и яйца…

Я шмякнула себя в лоб и даже вроде бы услышала сдавленный птичий квохт, во всяком случае, лекция прекратилась, и я перевела дух, сбегала за Силантием и, оторвав его от борща с крапивой, попросила дать мне новое имя. Ему как кузнецу это было можно. Мне показалось, что он сейчас откусит свою липовую ложку и сжует ее в задумчивости, так он на меня посмотрел.

– Мне очень надо, – умоляюще сложила я руки, – на время.

– О! – еще больше изумился он. – И как же тебя назвать? – поскреб он заскорузлой пятерней затылок.

– Ефросинья Подаренкова – ведьма, воспитанница Жабихи из Урочищ.

– О! – с еще большим чувством выдавил кузнец: таких требований ему ни один младенец не предъявлял.

Он не спеша выдвинул себя из-за стола, а потом я, пискнув, как-то неожиданно оказалась у него на руках, причем он нес меня, как младенчика, на левой руке, под попку, и даже не замечая, что что-то трепыхается у него под мышкой. Имена у нас в деревнях, особенно в таких, как Вершинино, по-прежнему давали по старинке. Хоть через слово все поминали Пречистую Деву, но стоило кому-нибудь родиться, как тут же волокли в дом кузнеца. Выйдя во двор, Силантий привычно и уверенно черпнул из бочки дождевой воды и вылил мне на макушку, я даже взвизгнуть не успела, а он очертил молотом круг и, прошептав положенное обращение к давно не существующим богам, нарек меня, как я просила. Еще раз окатил водой, поставил на ноги и шлепнул:

– Ну, иди в мир.

Я как-то неуверенно вышагнула из круга.

– Ох ты, какая резвунья! – обрадовался кузнец и ушел доедать борщ.

Я прислушалась к изменениям, творящимся в организме, пока ничего не услышала, но понимала, что мне еще раз придется это пережить. Хоть я и не суеверная, но здоровье дороже. В баньке уже ждала разбухшая глина, я с душевным трепетом опустила в нее голую ногу, прижала как следует и быстро выдернула обратно. Что делать дальше, я представляла, но жуть накатывала необыкновенная, на Фроськин след я прочитала бы любое заклятие, не задумываясь, а про то, что сейчас делаю, только от Августы и слышала.

– Ну, Фроська, если что со мной случится, это будет тебе дорого стоить. – И я зажмурилась, беря в руки серп.

Мой отпечаток в глине был такой маленький, такой беззащитный… Я отвернулась и изо всех сил секанула поперек, заорав на всякий случай и запрыгав на одной ноге. Сунулась пальцами к ступне и заскулила, угодив в тягучую липкую кровь.

– Си-силантий!!! – запрыгала я на одной ноге, обливаясь слезами и кровью.

– Ты чего учудила?! – выскочил он на крыльцо, опомнился и сбегал за тряпками.