Чтение онлайн

За все рождественские каникулы она так и не позвонила. Он ждал начала новой четверти, как никогда и ничего еще не ждал в жизни. Думал: может, ее увезли на каникулах куда-нибудь так быстро, что она не успела позвонить, или заболела, или еще что-нибудь случилось…

Но утром первого учебного дня, войдя в класс, он увидел ее не за их общей партой, а через ряд, у окна, и рядом с другой девчонкой. Обе засмеялись, увидев его.

Он не знал еще, в чем дело, но холод пробежал по спине — Рыжая Кари осталась сидеть за другой партой, и атмосфера накалялась напряжением…

Прозвенел звонок, и к нему подошла Толстая Берта — девчонка неглупая и ранимая, как все третируемые подростки; практически один был у Толстой Берты значительный недостаток — габариты, вызванные врожденным нарушением обмена веществ, так что никакие диеты ей не помогали.

— Можно, я сяду с тобой? — спросила она тихо, вид у нее был обиженный. — Я осталась без места…

И она кивнула в сторону парты у окна.

На перемене он услышал шепот в спину:

— Благородный рыцарь, эй!.. Целая ночь в пустом доме, вдвоем и — ни-ни! Ты правда такой порядочный или просто дуралей?.. Ты думаешь о чем-нибудь, кроме музыки?..

У него похолодело лицо и онемели губы. Рыжая Кари, которую он привел в дом своей бабушки, как в храм, для которой играл на пианино так хорошо, как умел — впервые перед кем-либо, кроме бабушки и после долгого перерыва, которую укрыл пледом, чтоб не замерзла, когда заснула, а сам сидел остаток ночи и смотерл на нее — синеглазая барби, точеный идеал, смеялась, глядя ему в глаза, и группировавшиеся вокруг нее девчонки тоже смеялись.

— Надо же, — слышалось оттуда. — Какие бывают еще кавалеры! А у тебя не найдется приятеля такого же ненормального? Или ты один такой? А что ж ты нам так до сих пор не поиграл? Ты вообще умеешь играть, а, Музыкант?..

Он посмотрел на Толстую Берту — она стояла у окна, в стороне от компании:

— А ты почему не с ними?

— А ты меня когда-нибудь с ними видел? — фыркнула та. — Ну и почему я должна быть с ними сейчас?

Берта оказалась единственной, кто не смеялся, единственной из девчонок. Как реагировали на растоптанный секрет мальчишки, он не замечал. Он ничего больше не замечал и не слышал до конца уроков. «Как же так? — стучало в голове. — Зачем она так? Чем я ее обидел? Что сделал неправильно? Если ей что-то не понравилось, могла бы сразу сказать, так было бы честно. Конечно, не было речи о том, чтобы никому не говорить, но ведь это так понятно!.. Почему? Зачем она так?!..»

Вечером, когда мать позвала к ужину, отец отложил газету:

— Ты ничего не хочешь нам сказать?

Он поднял глаза от стакана с водой:

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя проблемы?

— Нет.

— Но это же очевидно.

— Пустяки. Пройдет.

— Послушай-ка… Конечно, это твой дом, но все-таки… Я знаю, в Новогоднюю ночь ты приводил туда девушку. Твои сегодняшние проблемы не связаны с этим?

— Частично, — он сжал стакан в руке, пытаясь унять дрожь.

— И насколько же частично?

Он молчал, не зная, что сказать.

— Я надеюсь, — продолжал отец тихо. — Ты принял надлежащие меры предосторожности, чтобы не возникло нежелательных последствий. Ты понимаешь, что я имею в виду? Вы теперь все такие ранние и грамотные не по возрасту…

Стакан лопнул в руке юноши, а он продолжал сжимать пальцы, еще глубже вонзая осколки себе в руку:

— Если бы мы жили в девятнадцатом веке, — процедил он сквозь зубы и выражение его глаз стало таким, что отец испугался — перед ним сидел взрослый человек, из руки которого текла на скатерть кровь. — Я вызвал бы тебя на дуэль. Несмотря на то, что ты — мой отец. Извини, но неужели ты не понимаешь, что эти твои слова — оскорбление?!

— Прекратите! — закричала мать. — Магнус, что ты делаешь! Разожми ладонь! Ты проткнушь себе руку насквозь!..

Руку он прорезал не насквозь, но через час пришлось ехать в больницу, потому что кровотечение не прекращалось. Дежурный врач посмотрел и присвистнул:

— Рентген!

И начал вызывать по внутреннему телефону микрохирурга, анестезиолога и велел медсестре готовить малую операционную. Мать заволновалась:

— Что?!

— Что? Зашивать!

Он провел в больнице двое суток. Отец казнился и просил прощения и — он слышал — все приставал к врачу, в коридоре, шепотом:

— Вы понимаете, мальчик играет на фортепиано, это дурацкий несчастный случай… он сможет продолжать играть? Рука восстановится?

Врач кривился в ответ:

— Нерв задет, так что… не знаю. Связки целы. Будем надеяться.

В школе вокруг него образовался непонятный ореол — одновременно и сочувствовали, и посмеивались. В нем по-прежнему видели безобидного чудака, но теперь ситуация осложнилось — ему казалось, что его считают не просто безобидным чудаком, а чудаком, над которым можно безнаказанно смеяться. Он закрылся в себе и не реагировал на реплики — настолько, что иногда не слышал задаваемых ему учителями вопросов, и это тоже вызывало смешки. Он не понимал причины такой перемены отношения к нему Кари — ведь, в конце концов, это она первой заговорила с ним. Тогда почему, зачем выставлять его посмешищем пред всем классом?!

Однажды после уроков, на выходе, его догнала Толстая Берта:

— Подожди! — ей было тяжело идти быстро. — Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, чтоб ты знал… Над тобой смеется группа идиоток, а не весь класс. Парни обалдели от такого ее поведения. Если бы кого другого, но чтоб тебя так… Любая девчонка мечтает о таком к ней отношении. Чего ей надо-то было?… А «благородный рыцарь» — прими это, как титул.

«Да мне наплевать на всех вас!» — чуть не крикнул он ей в лицо, но вовремя сдержался: Берта была умнее многих других и, в сущности, была несчастным человеком. Даже если она и завидовала чужой красоте и успеху, виду не показывала и уж тем более не делала гадостей, и теперь, как могла, выражала солидарность.

— Что у тебя с рукой?

— Порезался.

— Ты уже столько времени ходишь с повязкой.

— Глубоко порезался.

— Рука-то не пострадает?

— Надеюсь.

— Ну, ладно. Крепись… — с тем Берта развернулась и поковыляла в противоположную сторону.

«Задружить с толстухой, что ли? — подумал он, глядя ей вслед. — Она неплохой человек… — он вздохнул. — А потому не будем портить ей жизнь еще сильнее…»

К началу марта стало ясно, что рука, если даже и восстановится полностью, то не скоро и нелегко: пытаясь взять две октавы, он не чувствовал мизинца и безымянного пальца, а ладонь немела. Отец страдал так, что он не знал, чем его утешить и говорил, что виноват совсем другой человек, и что в пианисты он, в конце концов, не готовился, а петь можно и с порезанной рукой…