Чтение онлайн

Постукиванье прекратилось. Усики на щупальце Илли сплелись в клубок, притронувшись к которому я передала:

— Спасибо, папочка Длинные Ноги.

Размышляя над словами Илли, я взглянула на тех, кто крутился у рояля. Компания, похоже, потихоньку распадалась. Сид пересел на тахту и настраивал приборы на Египет. Марк с Каби следили за ним. Судя по их глазам, они уже видели перед собой грибовидное облако дыма над полем жестокой сечи. Припомнив фразу Илли, я через силу улыбнулась. Если он прав, то, выиграв бой сегодня, мы потерпим поражение завтра, и наоборот.

Марк напялил на себя парфянский костюм.

— Снова брюки! — простонал он.

На голове у него была остроконечная шапка, которая больше всего смахивала на подбитую мехом порцию мороженого; руки беспомощно торчали из широких рукавов куртки. Взмахнув коротким клинком, он крикнул Эриху с Брюсом, чтобы они собирались.

Каби надела платье, которое забрала у Бенсон-Картера. Я даже пожалела ее: бедняжка, ей придется изображать из себя немощную старуху.

Эрих подошел к Брюсу и что-то ему сказал. Тот встал и направился за комендантом к роялю. Эрих похлопал Бо по плечу, наклонился и прошептал что-то ему на ухо; Бо кивнул, закруглился скоренько с «Лаймхаус-блюзом» и заиграл нечто медленное и печальное.

Эрих и Брюс с улыбками помахали Марку, словно говоря, что, присоединится он к ним или нет, они трое — легат, комендант и лейтенант — закадычные друзья. Севенси обнял Лили с такой страстью, что мне стало стыдно за мои генетические домыслы, а Эрих и Брюс запели:

Слушая их, я посмотрела на себя, на Лили, на Мод и подумала: три серые мышки для трех черных гусар. Вот такой у нас расклад. Трое да трое — шестеро; вместе мы — сила. Конечно, не все нам по плечу, но не забудьте — проиграв сегодня, мы победим завтра. Или наоборот.

Я простучала Илли:

— Порядок, Скорпион!

СЕРЕБРЯНЫЕ МУДРЕЦЫ

Гаспар де ла Нюи, писатель-поденщик, провел мягкой замшей по бронзовой станине своей огромной словомельницы. Его взгляд привычно скользнул по гигантской, высотой в двухэтажный дом, панели электронной машины, по рядам сигнальных лампочек (все выключены) и приборных шкал (все на нуле). Потом он широко зевнул и потянулся.

Он провел свое ночное дежурство в полудреме, выпил несколько чашек кофе и дочитал «Грешников с астероида» и «Каждый себе философ». Трудно было пожелать более спокойной смены.

Гаспар бросил замшевую салфетку в ящик видавшего виды письменного стола, критически посмотрел в зеркало, пригладил темные волнистые волосы, поправил складки пышного черного бархатного галстука и застегнул карманы черной бархатной куртки, обшитые тесьмой.

Затем повернулся, энергичным шагом подошел к табельным часам и отметил время ухода с работы. Его сменщик запаздывал уже на целых двадцать секунд, но Гаспару не было до этого никакого дела. Пусть у дисциплинарной комиссии голова болит.

В дверях огромного зала, вмещающего словомельницы издательств «Рокет-Хаус» и «Протон-Пресс», появилась первая группа восторженных экскурсантов. Гаспар посторонился, пропуская утренних посетителей. Группу сопровождал Джо Вахтер, сутулый старикашка с глазами, вечно слезящимися от пьянства, который почти не уступал писателям в искусстве спать на работе. Гаспар мысленно поблагодарил судьбу, позволившую избежать сегодня глупых вопросов («Откуда вы берете идеи для своих словомельниц, мистер писатель?») и ловить на себе полные нездорового любопытства взгляды (широкая публика была убеждена, что все писатели порочны до мозга костей, что было, несомненно, преувеличением). Он был особенно рад, что ему удалось ускользнуть от назойливости неприятной пары, отца с сыном, — папаша явно принадлежал к категории всезнаек, а на лице мальчишки застыла гримаса плаксивой скуки. Хорошо бы Джо немного протрезвел, подумал Гаспар, и не дал ему ковыряться в машине.

Тем не менее появление экскурсантов обязывало, и Гаспар достал из кармана огромную пеньковую трубку янтарного цвета, откинул серебряную филигранную крышечку и набил трубку табаком из кисета тюленьей кожи, расшитого золотом. Гримаса отвращения промелькнула на его лице. Прелести писательского ремесла омрачались этой идиотской трубкой да еще дурацким костюмом, предписанным контрактом. Увы, издатели требовали неукоснительного выполнения всех пунктов контракта с таким же пылом, с каким настаивали, чтобы писатели просиживали полную смену независимо от того, работали их словомельницы или нет.

Впрочем, с улыбкой подумал Гаспар, не за горами время, когда он перейдет в категорию писателей второго разряда с правом носить свитеры и джинсы, коротко стричься и курить сигареты не скрываясь, у всех на виду. Уже сейчас он, писатель-поденщик, находился в намного лучших условиях, чем литераторы-подмастерья, вынужденные расхаживать в греческих туниках, римских тогах, монашеских рясах или кафтанах, расшитых золотом. А одного беднягу даже заставили подписать контракт, обязавший его носить костюм древнего вавилонянина и повсюду таскать три каменных плиты, деревянный молоток и зубило. Понятно, публика ждет от писателей атмосферы достоверности, но всему есть предел.

В общем, однако, писатели вели «непыльную» и даже роскошную жизнь, и Гаспар не мог понять, почему многие из них жаловались на судьбу, поносили издателей и тешили себя мыслью, что искра таланта, таившаяся в каждом из них, позволит создавать произведения неизмеримой глубины и творческой силы, дай им только такую возможность. Некоторые из них даже открыто ненавидели свои словомельницы, что, по мнению Гаспара, было равносильно святотатству. Элоиза Ибсен, подруга Гаспара, тоже завела привычку ходить по ночам на какие-то тайные митинги протеста (о которых Гаспар даже слышать не хотел), вместо того чтобы мирно спать, ожидая его возвращения с ночной смены.